И всё-таки… Неужели вас никогда не посещало это абсурдное, но жгучее и острое желание – уединиться в ванной с красивой, розовой, бархатной на ощупь пятидесятифунтовой бумажкой или, в крайнем случае, зеленой стодолларовой. Если удастся добыть банкноту в пять тысяч рублей, то и она подойдет. Взять бумажку за уголок, чиркнуть спичкой… Держать ее нежно и смотреть, не отрываясь, в зеркало, как она горит. Любоваться тем, как пылает, сверкает золотом пламя маленького костра, превращая цветную бумагу в черную золу.

И никогда никому потом об этом не рассказывать.

Глоссарий

Ажио – величина надбавки по отношению к номинальной стоимости ценной бумаги или курсу денежного знака (см. также Дизажио). Отсюда французское слово «ажиотаж».

Активы – совокупность имущества, денежных средств, ценных бумаг, принадлежащих компании или частному лицу.

Акция – ценная бумага, дающая право на владение долей компании, участие в управлении ею и получение прибыли в виде дивидендов. Акции, как правило, продаются и покупаются на фондовой бирже, курс акций устанавливается при этом механизмом спроса и предложения.

Бартер – то же, что и натуральный обмен, при котором товары и услуги напрямую обмениваются между собой без посредничества денег. Количество теоретически необходимых «курсов» многостороннего обмена вычисляется по формуле:

x = n(n – 1) – 2,

где x – число обменных курсов, n – число участвующих в обмене товаров.

Бреттон-вудская система – международная финансовая система, принятая в 1944 году на конференции в американском курортном городке Бреттон-Вудс. Привязала курсы валют основных индустриальных стран мира к доллару США, а тот – теоретически – к золоту. Считается переходным этапом от золотого стандарта и жестких курсовых привязок к эпохе плавающих курсов и фиатных денег. Б.-в. c. существовала вплоть до начала 70-х годов и положила начало Международному валютному фонду и Всемирному банку.

Валовой внутренний продукт – совокупная стоимость всех товаров и услуг, произведенных на территории страны за определенный период – один из важнейших статистических показателей, позволяющий измерять состояние экономики.

Вашингтонский консенсус – 10 заповедей современного либерального капитализма (минимизация государственного вмешательства в экономику, свобода финансовых рынков, международной торговли и инвестиций, снижение дефицитов госбюджетов и налоговых ставок и так далее). Сформулированы американским экономистом Джоном Уильямсоном в 1989 году. Восходят к принципу «Laissez-faire» и перекликаются с идеологией так нызваемой «рейганомики».

Вексель – ценная бумага, удостоверяющая безусловное обязательство выдавшего его лица (простой вексель) или его распоряжение третьему лицу (переводной вексель) произвести платеж указанной суммы в указанный срок.

Второй закон термодинамики – точнее, «второй принцип термодинамики» – положение, определяющее, как считается, неизбежность возрастания хаоса.

«Голландская болезнь» – в 60-х годах ХХ века зависимость экономики Нидерландов от экспорта газа достигла таких масштабов, что вся структура инвестиций оказалась искажена, а курс гульдена значительно завышен, с долгосрочными печальными последствиями для экономики. Некоторые экономисты считают, что Россия сегодня находится в схожем положении.

Гривна – денежная единица Древней Руси (и современной Украины).

Гришема закон – состоявший на службе у королевы Елизаветы I сэр Томас Гришем в письме к монарху отметил (в 1558 году), что «плохие и хорошие монеты не могут циркулировать вместе». Однако справедливее было бы назвать этот закон именем Николая Коперника, почти на 40 лет раньше написавшего, что подвергшиеся дебейзменту монеты «вытесняют из обращения хорошие».

Дебейзмент – порча, снижение содержания драгоценных металлов в монете и другие изменения, ведущие к уменьшению ее реальной, физической стоимости при сохранении прежнего номинала.

Денежная масса – совокупность наличных и безналичных платежных средств, измеряется так называемыми денежными агрегатами (М0, М1, М2), показывающими количество наличных денег, средств на банковских счетах и выданных кредитов. Агрегаты позволяют правительствам и центробанкам следить за состоянием денежной массы и – теоретически – предотвращать угрозу инфляции или дефляции.

Депрессия – глубокий экономический кризис, ведущий к широкомасштабному спаду производства, массовой безработице и банкротствам. Великая депрессия 1929–1933 годов сопровождалась в США 30-процентной дефляцией.

Деривативы – финансовые инструменты – производные от базовых активов (акций, облигаций, рынка долга и так далее). Примеры Д. – фьючерсные контракты, опционы и свопы. Используются, с одной стороны, для страхования рисков, с другой – для извлечения спекулятивной прибыли.

Дефляция – процесс, противоположный инфляции, сокращение денежной массы в обращении, сопровождающееся снижением цен и заработных плат. При выходе из-под контроля может иметь катастрофические последствия для экономики (см. Депрессия).

Дефолт – неспособность должника осуществлять выплаты по полученным займам или кредитам в определенные соглашением сроки и в определенных суммах.

Дефолтный своп – деривативный контракт, согласно которому одна сторона обязуется выплатить другой компенсационную сумму в случае
дефолта третьей стороны (или другого «кредитного события»). Взамен вторая сторона выплачивает первой вознаграждение – так называемую «премию».

Дивиденды – выплаты владельцам акций из прибыли компании.

Дизажио – величина скидки, с которой ценные бумаги могут продаваться по сравнению с их номинальной стоимостью; противоположное – ажио.

Золотой стандарт – монетарная система, при которой денежная единица привязывается к золоту и по первому требованию может быть обменена на определенное количество этого драгоценного металла. В международных расчетах при этом используется фиксированный обменный курс валют по отношению к золоту. З. с. сущестовал в странах рыночной экономики с конца XIX века и до Второй мировой войны. Окончательно от привязки к золоту отказались, впрочем, только в начале 70-х годов прошлого столетия, когда была отменена так называемая Бреттон-вудская система.

Игра на повышение – спекулятивная игра на бирже, когда игроки скупают ценные бумаги (или товар) в расчете на значительное повышение их курса.

Игра на понижение – продажа без покрытия или «короткая позиция» – спекулятивная игра на бирже, участники которой продают активы, которыми не владеют, надеясь получить их позднее по сниженной цене.

Индоссамент – передаточная надпись на векселе, чеке или другом финансовом документе, удостоверяющая переход прав требования по нему к другому физическому или юридическому лицу.

Инфляция – снижение стоимости денег и общее повышение цен, как правило, связанные с ростом денежной массы. Гиперинфляция
– резкое, катастрофическое обесценивание денег, считается что Г. наступает при росте уровня цен, превышающем 50 % в месяц.

Ипотечный кредит – кредит, выданный под залог имущества, чаще всего, недвижимого. Как правило, такой кредит берется для покупки жилья, причем само жилье и служит залогом – оно переходит в собственность кредитора в случае невыплаты долга в срок.

Капитал – одна из главных функций денег, когда они направляются на приобретение ресурсов, необходимых для производства товаров и услуг. В классической политэкономии термин применяется в более широком смысле слова, обозначая один из трех главных факторов производства, наряду с землей и наемным трудом. То есть под определение «К.» подпадают все товары, машины, оборудование, инструменты и так далее, используемые в производстве.

Кредит – предоставление в долг денежных средств или других материальных ценностей на определенный срок. Выдается, как правило, под согласованный процент, фиксированный или привязанный к учетной ставке. К. – настоящий двигатель и торговли и производства, без него не было бы и капитала.

«Laissez-faire» – принцип невмешательства или минимального государственного вмешательства в функционирование рынка. Восходит к высказыванию лидера группы французских предпринимателей XVII века некоего Ле Жандра, который в ответ на вопрос министра финансов Кольбера, как государство могло бы помочь бизнесу, ответил: «Laissez-nous faire», то есть «оставьте нас в покое, дайте нам делать то, что мы делаем». Та же мысль была на философском уровне сформулирована на столетие позже Адамом Смитом, писавшим о «невидимой руке рынка», которому не должно мешать государство.

Ликвидность – способность быстрого превращения активов (ценных бумаг, товаров, недвижимости, оборудования и так далее) в «живые» деньги, а также наличие необходимого количества средств для покрытия текущих обязательств банка или компании.

Маржинализм – субъективная теория стоимости, согласно которой цена товара или услуги определяется не трудовыми или капитальными затратами и даже не практической пользой, а их предельной полезностью. То есть бриллианты или жемчуг дороже воды потому, что они редки и их предельная полезность с точки зрения потребителей высока.

Маржинальная торговля – спекулятивная торговая операция, при которой покупатель вносит лишь небольшую часть общей цены (маржу) в качестве залога за будущую покупку (как правило, в качестве залога выступают ценные бумаги); М. т. позволяет играть на понижение, причем с большим «плечом», то есть значительным увеличением эффекта и при выигрыше и проигрыше.

Монетарная политика – набор мер, с помощью которых правительства и центральные банки могут поддерживать стабильность валюты, что в свою очередь помогает обеспечивать равномерный рост экономики и не допускать высокой инфляции или дефляции. Основывается на соотношениях между процентом банковского кредита, объемом денежной массы в обращении и обменным курсом по отношению к другим валютам.

Монопсония – монополия покупателя, ситуация на рынке товаров и услуг, когда имеется только один покупатель и много продавцов.

Облигация – ценная бумага, удостоверяющая долг и право покупателя на возвращение в обозначенный срок ее номинальной стоимости, а также на получение дохода от вложенной суммы в виде процента от номинала на протяжении всего срока действия О. Существуют также дисконтные О., которые изначально продаются по цене ниже номинала – со скидкой (дисконтом), заменяющей процент.

Опцион – деривативный контракт, дающий право (но не обязанность) либо купить (колл), либо продать (пут) некий товар или ценную бумагу по определенной цене.

Потлатч – обычай обмена подарками у североамериканских индейцев. Принимал социально и экономически крайние формы. Иногда сопровождался даже полным разорением дарящего.

Предельная полезность – понятие в маржинальной теории стоимости (см. Маржинализм), означающее степень полезности наименее полезной (маржинальной) единицы блага. Вычисляется при прибавлении или отнимании этой, достаточно условной, единицы. Теоретически – в условиях идеальной конкуренции – определяет рыночную цену.

Предложение – в формуле «спрос и предложение» под последним обычно подразумевается производство товаров и услуг, предлагаемых на рынке. Взаимоотношения спроса и П. являются центральным вопросом экономики. Иногда он формулируется следующим образом: потому ли ныряльщики рискуют жизнью, что цены на жемчуг высоки или же, наоборот, жемчуг стоит так дорого, потому что его трудно и опасно добывать? В принципе, этот вопрос – из той же серии, что и спор о первичности яйца или курицы. Однако в конкретных, особенно кризисных, ситуациях может требовать однозначного ответа для определения макроэкономической и монетарной политики (см. Спрос).

Процент – плата за пользование деньгами, взимаемая кредитором с должника пропорционально одолженной сумме. Когда вы кладете деньги на срочный счет в банк, он становится вашим должником и платит вам П.; когда вы берете ссуду в банке, вы меняетесь с ним ролями. Различают П. номинальный и реальный, так как он должен компенсировать инфляцию, прежде чем кредитор получит какую-либо прибыль. Мировые религии традиционно не одобряли или даже запрещали ростовщичество, которое практикуется с 1500 года до нашей эры.

Резана – денежная единица Древней Руси, 1/50 гривны.

Рецессия – спад в экономике, при котором валовой внутренний продукт не растет или сокращается два квартала подряд. Таким образом, о наступлении Р. становится известно только через полгода после ее начала.

Своп – вид деривативного контракта, по которому две стороны договариваются «поменяться» позициями (денежными потоками) в случае того или иного события.

Свопцион – разновидность свопа, дающая право (но не обязанность) обмена позициями в будущем. Используется в основном крупными игроками – банками и корпорациями, стремящимися застраховать свои риски на финансовом рынке.

Спрос – потребность рынка в том или ином товаре или услуге; в качестве важного экономического индикатора применяются категория так называемого совокупного С. и его функция (или зависимость) от уровня цен.

Стагнация – экономический застой, низкий рост или его полное отсутствие.

Стагфляция – характерная для 70-х годов XX века ситуация в развитых капиталистических странах, когда высокий уровень инфляции сочетался с низким экономическим ростом. Считалась поначалу парадоксом, поскольку ранее экономисты считали подобное сочетание невозможным.

Стоимость – ценность товара или услуги по отошению к другим товарам и услугам. В классической политэкономии определяется как количество общественного труда, истраченного на производство; в субъективных теориях (см. Маржинализм) – субъективной полезностью. В конечном итоге проявляется в рыночной цене, образующейся через механизм спроса и предложения (см.).

Стоимость денег с учетом фактора времени – или так называемая временная ценность денег – теория, согласно которой рационально мыслящий человек всегда предпочтет, при прочих равных условиях, получить деньги немедленно, чем ту же сумму в будущем. Или, говоря иначе, сумма, полученная сегодня, больше той же суммы, полученной завтра. Если через год 1000 долларов, положенная в банк, увеличится до 1100 долларов, то значит ли это, что Стоимость денег во времени составляет 100 долларов? Не обязательно, потому что должны быть учтены также вероятные риски и инфляция. Вообще соотношение деньги-риски-время есть самый глубинный и центральный вопрос финансовых рынков; начиная с XIII века математики пытаются предложить формулы для вычисления на этой основе оптимального кредитного процента. Но если существует формула, по которой высчитывается процент, исходя из суммы и времени жизни кредита, то справедливо и обратное: зная величину отданной в долг суммы и процент, можно высчитать и время, необходимое для получения оптимальной стоимости с учетом рисков.

Тэлли – деревянная палочка с насечками, вплоть до XVIII века использовавшаяся английским казначейством в качестве денежно-учетного документа и своего рода дисконтной облигации (см.). Имела широкое хождение в качестве «квазиденег».

Убывающей доходности закон – если один килограмм посеянного зерна дает тонну урожая, это не значит, что два килограмма на том же участке принесут две тонны. Скорее всего, при всех неизменных условиях, каждая добавленная единица вложений будет все менее эффективной. Перекликается с законом убывающей полезности – каждый выращенный вами дополнительно мешок зерна будет чуть менее полезным для вас, чем предыдущий (см. Маржинализм).

Учетная ставка – процент, под который Центробанк представляет краткосрочный кредит коммерческим банкам. Чем выше У. с., тем более высокий процент взимают затем с клиентов коммерческие банки. В российской практике называется «ставкой рефинансирования». Термин «У. с.» имеет и ряд других значений в применении к векселям и другим ценным бумагам.

Федеральная резервная система – Центробанк США, состоит из 12 региональных резервных банков.

Фиатные (или декретные) «принудительные» деньги – деньги, вводимые декретом (законом) государства, не имеющие иного обеспечения и обязательные к приему в качестве платежного средства. Название происходит от латинского выражения «Fiat!» – «Да будет так!».

Фондовый рынок – рынок торговли акциями компаний, а также их производными – деривативами. Торговля эта осуществляется как на специально отведенных для этого биржах, так и вне их.

Фьючерсный контракт – дериватив, в отличие от опциона
означает принятие обязательства купить или продать некий товар или другой актив по определенной цене и в определенный момент времени.

Хеджирование – финансовая стратегия, призванная уменьшить инвестиционные риски (см. также Деривативы). Например, вложив средства в акции компании в расчете на их рост, инвестор может также занять «короткую позицию», то есть сыграть на понижение, застраховавшись от резкого падения курса тех же акций.

Центробанк – учреждение, определяющее монетарную политику в той или иной стране или группе стран. Главная задача Ц. – поддерживать стабильность национальной валюты, регулировать денежную массу.

Частичное резервирование – практика, при которой банк выдает коммерческие кредиты на суммы, превышающие (часто в несколько раз) имеющиеся у него депозиты и высоколиквидные активы. Ведет к наращиванию денежной массы, неся угрозу инфляции. Такая практика также чревата кризисами ликвидности, подобными тому, что разразился в банковском секторе США и других западных стран в конце 2007 – начале 2008 года. С другой стороны, защитники этой системы утверждают, что без нее кредит был бы менее доступен для бизнеса и, следовательно, темпы экономического развития значительно снизились.

Но ведь все предыдущие попытки строительства моделей командной экономики заканчивались провалами. Почему нынешние лидеры движения за спасение планеты думают, что они справятся лучше с управлением чем-то, что в тысячи раз сложнее советской экономики 70-х и 80-х?

Повторю в третий раз: не исключено, что что-то в этом духе в итоге станет неизбежным – в случае катастрофического развития событий.

Но в таком случае не знаю даже, будет ли в этом храбром новом мире место деньгам. При том что, по словам Мартина Вульфа, они – самый «коллективистский», самый «социалистический» институт, который придумало человечество. В смысле – объединяющий людей в общество.

Ну а в русском языке деньги происходят от слова «тенге», имеющего тюркские корни. А корень этот имеет несколько значений, в том числе «баланс», «выравнивание» и – «весы». То есть инструмент, устанавливающий истинную меру вещей и вносящий справедливость в их отношения друг с другом.

Главный пророк капитализма Адам Смит учил, что именно свобода развязывает руки участникам рыночных процессов, что разумный риск при этом – непременное условие прогресса. Но это не значит, что у государства нет и не должно быть регулирующей роли в отношениях с рынками – последние банковские и биржевые эксцессы лишний раз ясно это показывают. Но пределы этих разумных ограничений очевидны – необходимо лишь то, что достаточно. Ограничения должны быть минимальными, но все же эффективными.

Ведь даже демократия не выше здравого смысла, как говорил Сократ, готовясь – в полном соответствии со свободным (и вполне идиотским) волеизъявлением афинского народа – выпить чашу цикуты. Так же и принцип свободы рынков не выше здравого смысла и голоса рассудка. Да, собственно, о попрании свободы речь не идет, наоборот, о ее защите. Потому как и здесь должен действовать давно уже осознанный человечеством принцип: свобода одного кончается там, где она нарушает свободу другого. Иначе она не свобода, а наоборот, тирания и произвол. Не могут банки топтать интересы всех остальных игроков на рынке, безрассудно уничтожая стоимость вместо того, чтобы ее хранить и умножать…

Свобода уничтожать самих себя и подрывать тем самым финансовую систему в погоне за сверхприбылью – это никакая уже не свобода, а преступный идиотизм. И что позволено быку – рядовому брокеру на бирже (которому полезно набить шишек и поучиться на собственном горьком опыте), то не позволено Юпитеру, которому доверена кровеносная система экономики.

Которому доверены Деньги.

Вот я и дошел до еще одного, опять-таки не научного, а метафорического определения, причем много раз озвученного до меня. При этом еще и неполноценного.

Потому что деньги, конечно, не только кровь экономики. Они еще и третья сигнальная система человечества.

К этому близко подходил Сомерсет Моэм, когда писал, что деньги – это «шестое чувство, без которого остальные пять бесполезны». Но в наши кибернетические времена это уже не дополнительный орган чувств, работающий на уровне отдельного индивидуума, но целая сигнальная система человечества. Они бесконечно способны к адаптации. И перепрыгивают через все возводимые барьеры.

Но при этом они нестабильная штука – по сути своей, они постоянно меняются количественно и качественно, в объеме и скорости движения (оборота). Только так и может быть, но в этом и их фундаментальный недостаток, из-за которого, видимо, теоретикам все так и не удается до конца раскрыть их суть.

Так что деньги – это движение, процесс. Остановившись, деньги умирают. Или, по крайней мере, замирают.

И еще не могу удержаться от крамольной мысли – не есть ли деньги своего рода акции во всемирном предприятии, свидетельствующие о праве владельца на некую часть совокупного богатства человечества? На долю в некоем совокупном спросе, том самом, что «вынь и положь!». Ну, или ваучер, что ли. (Хотя в России это слово лучше не произносить пару поколений еще.) Или уж, по крайней мере, кусочек общественного договора об экономических правах и обязательствах. (Но с этого я начал эту книгу – круг замкнулся.)

Но у меня есть мое личное определение. Свое заветное. Припасенное на конец.

Д. – ДИНАМИЧЕСКАЯ СИСТЕМА, РЕГУЛИРУЮЩАЯ МАТЕРИАЛЬНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЛЮДЕЙ МЕЖДУ СОБОЙ И С ПРИРОДОЙ.

«Слишком общо», – поморщатся экономисты, и будут правы.

Но не слишком ли конкретны, приземлены, узки определения из словарей и учебников? Перечисление функций, а не определение смысла.

Мне кажется, нужно и то и другое.

Ну, хорошо, хорошо – И В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ИЗМЕРИТЕЛЬ И НАКОПИТЕЛЬ СТОИМОСТЕЙ ДЛЯ МНОГОСТОРОННЕГО И РАСТЯНУТОГО ВО ВРЕМЕНИ ОБМЕНА.

Н-да, сам знаю: тяжеловато.

И еще – символ, в соответствии с негласным общественным договором, регистрирующий все долги и трансакции.

Ну, тут опять я вторгаюсь в ту же спорную тему: товар-не-товар – символ-не-символ.

Под конец не хотелось бы начинать дискуссию заново…

Можно и проще, так как скажут многие экономисты:

«ДЕНЬГИ – ЭТО ВСЕ, ЧТО УГОДНО, ЧТО ШИРОКО ПРИМЕНЯЕТСЯ В КАЧЕСТВЕ СРЕДСТВА ПЛАТЕЖА И УЧЕТА ДОЛГА И КРЕДИТА».

Замечательно, но очень уж утилитарно. И если начать вдумываться, возникает масса вопросов. Кому и чему – угодно? Что значит – широко? Учет долга – в каких смыслах? А кредит – он средство платежа или учета? И опять же – в каком смысле?

Но в утилитарности есть огромный плюс. Потому что она помогает понять, что функции денег выстраиваются в пирамиду, в основе которой – функция обмена, и на ней, как на мощном фундаменте, стоят все остальные.

То, что деньги – средство обмена, позволяет им стать всеобщим эквивалентом и мерилом труда и стоимости. Что в свою очередь делает их средством платежа. А именно средство платежа может единственно служить практичным инструментом накопления. (Не телевизоры же с пылесосами сотнями в сарае наваливать.) А накопление создает возможность предоставления кредита – и на этом этапе, на этом новом витке деньги переходят в некое новое качество.

Вершина пирамиды упирается в небеса и все время растет вверх. Где-то там, в заоблачных высях, теряются «биноминальные деревья» деривативов, все эти полумифические финансовые инструменты, то ли «почти деньги», то ли еще нет… И наверняка, пока вы читаете эту книгу, что-то опять там рождается новое, для чего и названия еще нет.

Потому что деньги – это наша связь с будущим. Великий хамелеон, всеобщий заместитель – и так было с самого начала! Скот имел собственную ценность, но заменял все остальные. Потом в Междуречье додумались заменять живой скот глиняными фигурками коров и овец. Потом помещать их в специальные ящички с фиксированным стандартным количеством и ящики эти запечатывать. Потому что не имело уже в конце концов значения, сколько там, внутри, этих фигурок. Сами ящички с обозначенной на них цифрой стали символами. Также символами работали золото и серебро, представляя в торговле все остальные товары. Затем чеки и векселя, прочие коммерческие бумаги стали представлять, символизировать золото. Из них весьма логично развились бумажные деньги. А потом нахальные бумажки, фантики эти оторвались от золота, попытались сами стать на его место – место символа и универсального эквивалента. И это у них не так плохо получилось. Параллельно деньги превращались в нечто совсем уже виртуальное – в запись в банковской книге. Не имеющая никакого физического тела субстанция – кредит – стала творить деньги в огромных количествах. Это позволило деньгам стать пластиком – кредитными картами. С массовым внедрением компьютера и интернета деньги стали превращаться в запись электронную, достигли своей высшей формы – чисто информационной, к которой, наверно, всегда и стремились – от глиняных фигурок и ракушек каури, через золото и векселя. Стали они теперь каким-то неосязаемым и невидимым глазу электронным колебанием. Способом регистрации и калибровки товарных и прочих обменов (чем в глубине души, наверно, были всегда). Центральный вопрос, правда, вот в чем: сможем ли мы когда-либо доверять щелчку одного электрона по другому в той же степени, что золотой монете или зеленому «баксу» в период его расцвета и могущества? Потому что у денег как минимум две стороны, и одна из них – ментальная, психологическая. Деньги вершат свою главную работу в наших головах (а теперь уже и компьютерах), а информационные символы – лишь материальная опора в этом процессе.

Но с третьей стороны деньги, конечно, отражают, как волшебное зеркало или монитор, экономическую реальность. Не вуаль все-таки, наверно, но – форма при содержании. Форма, впрочем, сверхважная, она может сильно влиять на содержание, даже искажать его (в плохих ситуациях) до неузнаваемости, может определять направление и суть движения экономического развития. Назначать победителей и побежденных в вечной гонке-конкуренции за ограниченные ресурсы Земли.

Когда мы съедим свой кокон

Они, эти природные ресурсы, не включаются в расчеты стоимости – мы ничего никому якобы за них не должны. Самая удобная система взглядов состоит в том, что Земля – это своего рода ядро ореха или кокон для личинки – человечества. И пока мы не вылупимся, пока не встанем на наши собственные ноги, можно спокойно всё это переваривать – и нефть, и газ, и лес, и руду, и высасывать земные соки.

Но в последнее время возникли сомнения, не кончаются ли полезные вещества в коконе, причем раньше, чем личинка может надеяться расправить крылья и отправиться искать корм где-нибудь за его пределами.

Для начала все это может оказаться полной чушью. Распространенный взгляд совсем не глупых людей состоит в том, что мы здесь – совершенно случайно. Такой просто счастливый лотерейный билет вытащили. Достались нам по случаю все эти ресурсы просто так, халява такая выпала, ну и надо пользоваться. Какой там кокон, что за глупости!

В действительности мы не можем судить, потому что наше видение очень узко, мы более или менее знаем только то, что происходило за последние несколько тысячелетий – совершенно ничтожный срок. Пещерный человек не сомневался, что весь мир состоит из гор и ущелий, забитых, возможно, нерастаявшими глыбами льда, и что он всегда был именно таким. Если бы кто-нибудь рассказал у костра в пещере, что бывают еще и моря, и леса, и равнины, его бы приняли за нелепого фантазера. А племена, жившие на каком-нибудь отдаленном острове, не сомневались, что мир состоит только из бесконечного океана и одного острова, на котором живут и всегда жили все люди Земли.

На самом деле мы не так далеко ушли от тех древних людей, как нам самонадеянно кажется. Не сомневаюсь, через пару столетий наши потомки будут смеяться над многими нашими взглядами, как мы сегодня смеемся над представлениями о плоской Земле и вращающемся вокруг нее Солнце.

Но как же, как же наука? Все наши астрономы, физики, нанотехнологи, все наши Эйнштейны? Разве не раскрыли они уже тайны Земли и космоса, пространства и времени? Не обольщайтесь. Эйнштейн потому-то и был гением, что понимал, насколько относительны, насколько все еще ничтожны наши знания, как мало мы понимаем вселенную, ее историю и свое место посредине всего происходящего. Даже согласовать две фундаментальные теории – квантовой физики и относительности – оказалось невозможно.

Еще одно сравнение, которое приходит в голову, – с очень близоруким человеком, рассматривающим крохотный фрагмент огромной картины и пытающимся понять, что же там такое нарисовано. Не поймет. Даже хуже – поймет неправильно. Разглядев песчинку, будет думать, что на картине – бескрайняя пустыня, а на ней на самом деле – гигантский мегаполис, а песчинка затесалась туда случайно.

И даже как работают деньги, созданные вроде бы нами самими, мы до конца понять не можем.

Предоставленные себе, деньги оказываются умнее нас, они ведут нас куда-то. Но хотелось бы знать, куда. Вдруг – в пропасть? Или – для начала – в какую-то новую Великую депрессию, всемирный экономический кризис?

С другой стороны, может быть, кризис необходим? Это будет крайне неприятно для сегодняшнего поколения, но, может быть, пора перетряхнуть мировую экономику, вообще все устройство нашей цивилизации? Может, Земля более не в состоянии выдерживать наше весьма небрежное, затратное обращение с ней, манеру хозяйствовать, не считаясь с тем, что природные ресурсы все время убывают? Пора, может быть, остановиться – и об этом нам сигнализируют деньги?

А также куча ученых, громко бьющих во все колокола, предупреждая о перегреве планеты, грядущей катастрофе из-за изменений в климате.

Может быть, и так, а может быть, иначе. Мы опять же видим лишь небольшой фрагмент большого полотна.

Но до сих пор человечество исходило из того, что экономический рост, повышение производительности труда, увеличение объема производимых товаров – безусловное благо. Понятно почему – потому что только это дает большинству из нас шанс на достойную жизнь.

Возможно, бьющие тревогу и правы, и нам придется резко затормозить – все, приехали! Повторяю, может быть, другого выхода и не будет. Придется смириться. Но надо ясно понимать, каковы будут последствия.

Человек в своих отношениях с материальным миром подчиняется тем же математическим законам. Если людей каждый день будет становиться все больше, а товаров всё меньше, значит, в среднем нам, подавляющему большинству, будет доставаться все меньше благ. Как мы будем делить между собой скудеющее добро?

Экономическое развитие подобно подъему на велосипеде в горку. Если перестать крутить педали, то обязательно покатишься вниз.

Сознательное снижение экономического развития будет неизбежно вести к сворачиванию цивилизации. Если временному, то еще ладно, можно перебиться пару поколений. Если нет, то это все, конец халявы. Назад в пещеры, в леса, на острова в океане. Значит, наше время кончилось – мы не оправдали надежд.

Но соглашаться на это заранее, не имея окончательных доказательств необратимости такого исхода, как-то обидно. Да этого и не произойдет.

Некоторые утверждают: ничего страшного, хватит уже этого увлечения материальным миром, этим потребительством. Давайте лучше жить дружно, богатой духовной жизнью!

Оглянитесь вокруг. Посмотрите на людей. Готовы они – в массе своей – жить высокой духовной жизнью в аскетической бедности? Ответ, по-моему, очевиден. Добровольно не готовы. Ну, что же, очень жаль, придется тогда их заставить. Раз они не понимают собственного блага.

Несколько лет назад в Интернете привлекательная молодая женщина выставила на продажу свою руку и сердце (ну и тело заодно). Подробно расписав привлекательные стороны товара (модельная фигура, персиковая кожа, великолепные волосы и большие глаза плюс хорошие манеры, недурное образование и готовность постоянно говорить комплименты мужу), она выставила и цену – минимум 500 тысяч долларов годового дохода для потенциального соискателя-покупателя.

Не знаю, удалось ли ей в итоге заключить удовлетворительную сделку, но поначалу показалось, что выбранная ею тактика маркетинга себя не оправдала. Может быть, потому, что такая прямолинейная манера рекламы вызвала некоторые подозрения: не подсунут ли негодный продукт?

Некий банкир с Уолл-стрит дал следующий анализ: «Предлагаемый к обмену товар подвержен амортизации, его стоимость будет непрерывно снижаться, в то время как искомый товар (заработок мужа), вероятно, будет возрастать в цене. Вывод: покупать – нет смысла, взять в аренду – может быть».

Убедительно? Да, если речь идет лишь о теле и приятной компании. Но как насчет создания семьи, рождения и воспитания детей и так далее? В этом многие находят большую ценность. (О поиске родственной души я в этом контексте и заикаться не буду.)

Кант, видевший ‘Affektionpreis’ – «эмоциональную цену» – даже в неодушевленных предметах, на «Уолл-стрит», видимо, не применим… Как не применим он, наверно, и к женщинам, ищущим богатых мужей в интернете.

Мой любимый банк на благословенном острове Мадейра называется «Банко Эспирито Санто» – Банк Святого Духа. Его главная штаб-квартира находится в континентальной Португалии, и говорят, что исторически название произошло от фамилии основателя. Неважно – сегодня оно неизбежно увязывается в сознании с библейскими ассоциациями. Итак, неужели Святой Дух может способствовать банковской деятельности? Если судить по успехам банка, то вполне.

И вообще – Христос ведь выгонял менял из храма, а не из жизни вообще – в отличие от большевиков, он понимал неизбежность и даже необходимость товарно-денежных отношений и трансферов – в этом мире, не в ином, разумеется. Нельзя только смешивать святое и низменное, вечное и временное, душу и деньги, путать храм с обменным пунктом валюты.

Да и знаменитое изречение из Евангелия от святого Матвея часто цитируют неправильно: не просто «деньги – корень всего мирового зла», а именно «любовь к деньгам» – этот самый зловредный корень. Опять же, не надо путать любовь с уважением.

Как и почти все в этом мире, деньги сами по себе не нравственны и не безнравственны. Всё зависит от человека – какое применение он найдет им, какие стороны его души в них отразятся.

Аристотель видел две ипостаси денег: в так называемой «экономии», там они делают доброе, необходимое дело – в качестве средства товарного обмена налаживают производство и розничную торговлю, в то время как зловещая «хрематистика» открывает якобы поганую их природу, когда накопление денег становится самоцелью, порождает ростовщичество и так далее. В этом всем Аристотель видел изврашение природы, и денег, и человека. В общем, недаром Маркс называл его «величайшим мыслителем древности».

Но не стоит записывать Аристотеля в большевики: при всей его гениальности он был убежденным сторонником рабовладения и просто не мог предвидеть, какое значение получат капитал и кредит две с лишним тысячи лет спустя.

При всей своей несимпатичности Шейлоки, Гобсеки и Скупые рыцари, сами того не зная, выполняли важную социальную роль – кто-то должен был впервые накопить большие свободные капиталы, чтобы вывести на новый этап, сдвинуть с места экономическое развитие. Этим могло заниматься государство, но оно склонно использовать деньги на войны и насилие да прославление королей, а не на долгосрочные задачи экономики. Или же это могли сделать полусумасшедшие противные скряги, сами не знавшие своего исторического предназначения.

Обратите внимание: промышленная революция по-настоящему набрала обороты чуть ли не на столетие позже, чем были сделаны многие технические открытия, необходимые для ее осуществления. Так, принцип паровой машины был известен задолго до того, как Джеймс Уатт и Мэтью Бултон не только построили первую работающую ее модель, но и создали свою процветающую фирму, получавшую 33 процента от достигнутой применявшими ее предприятиями экономии. То есть технологии технологиями, но без достаточно большого свободного капитала тоже ничего не вышло бы.

Помните историю Иоганна Гутенберга? Не только его ясной, гениальной голове, но и ослиному упорству мы обязаны тем, что так рано появились на свет книгопечатание и небезызвестный станок, оказавший такое колоссальное влияние на развитие и финансов, и культуры, и цивилизации в целом. По идее это должно было случиться гораздо позже, поскольку в Европе середины ХV века денег на изготовление такого оборудования было взять практически неоткуда. Деньги были у знати, но ее это не интересовало. Деньги были у церкви, но духовенству идеи Гутенберга поначалу казались подозрительными. Ростовщиков было не так и много, они драли семь шкур и вдобавок предлагаемые ими суммы в любом случае были невелики.

Уж как Гутенберг выворачивался наизнанку в поисках средств, даже какие-то сумасшедшие зеркала изобретал, улавливающие святые небесные излучения, и продавал их жителям Ахена. (Учитывая его абсолютную инженерную гениальность, интересная, наверно, была штучка). Наконец, нашел какого-то ростовщика по фамилии Фуст (хорошо хоть не Мефистофель), который одолжил сумму 800 гульденов. Но денег в итоге не хватило, Гутенбергу нечем было расплачиваться, суд станок конфисковал… И это речь идет об изобретении, колоссальный коммерческий потенциал которого вроде бы не требовал доказательств – но только не в Европе ХV века.

А сколько еще потрясающих изобретений и изобретателей погибли, так и не состоявшись, во тьме тех веков, когда негде было найти источники даже небольшого финансирования.

Начавшаяся в XVIII веке промышленная революция потому так называется, что она перевернула жизнь человечества. Если раньше рост производительности труда был настолько медленным, что целыми столетиями материальное положение большинства людей практически не менялось, то теперь этот рост стал ускоряться в геометрической прогрессии. Что позволило достичь гораздо более высоких показателей как потребления, так и накопления.

Как и современные экономисты, Маркс основывал свой анализ на прошлом опыте и потому настаивал на том, что рабочий класс обречен на «абсолютное обнищание». Он не заметил, что жизнь вокруг начала уже круто меняться, что рождается мощный средний класс, что закладываются основы социального (но не социалистического!) государства, в котором будут накоплены абсурдные богатства, но в котором и для большинства будет достигнут немыслимый ранее уровень материального благосостояния. Впервые в истории обеспечивающий достойную жизнь многим миллионам людей.

В общем, накопленные аморальными поклонниками злата капиталы стали основой колоссального рывка в общественном развитии. Почти по Гете: «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Главная мысль Адама Смита заключалась в том, что участники рынка, движимые исключительно своим корыстным интересом, невольно служат интересам всего общества. Но значит ли это в таком случае, что достаточно универсальное стремление людей к богатству всегда оправданно? И вот такой еще странный, казалось бы, вопрос, а всегда ли знают люди, на что себя при достижении этой цели обрекают?

Мне кажется, что я в самом деле знаю, как. Но сам никогда не применял эти методы на практике. А потому знание остается сугубо теоретическим, и раздавать рецепты без полной уверенности в их точности, без проверки на себе было бы с моей стороны делом безответственным.

Но кое-что все-таки можно сказать. Для начала, правда, надо бы разобраться, кто и что под богатством понимает. 500 тысяч долларов для вас – это богатство? И, если нет, то сколько? Миллион? Десять миллионов? Или настоящее богатство начинается для вас с миллиарда долларов?

Юморист Уилл Роджерс сформулировал это так: «Когда денег достаточно? Когда их немного больше, чем сейчас». Не понимаю, что здесь смешного. По-моему, так просто очень точное психологическое наблюдение, почти универсальное. Наверняка вы и сами с этим в жизни сталкивались. Вот, кажется, эх, если бы я только получал не двадцать тысяч, а двадцать пять! На все бы мне хватало… Потом тяжким трудом добиваетесь повышения, вот они, даже уже не 25, а все 30 тысяч, и что же? А ничего, опять не хватает. Потребности как-то незаметно выросли. Нет, не тридцать нужно, а сорок. И вот уже и сорок позади, и пятидесяти стало почему-то не хватать, а потом и ста. Роман Абрамович, наверно, думает: эх, мне бы всего пару миллиардов лишних, вот бы я развернулся!

Ясно, что богатство – дело совершенно не объективное, и каждый из нас – в разных обстоятельствах и на разных этапах своей жизни – вкладывает в это понятие совершенно разный смысл.

Поэтому вполне законен и такой, например, подход: истинное, настоящее богатство не в том, что ваша собственность оценивается шести-, семи-, восьмизначными суммами. По-настоящему богат тот, у кого богатая жизнь. А это значит – разнообразная, интересная, достаточно сытая и комфортабельная, это уж само собой. Но добывание денег не должно занимать слишком много вашего времени, иначе вы не богач, а раб. Что толку в больших деньгах, если вы не можете с их помощью обеспечить себе достойный образ жизни? Если у вас не остается времени на любовь, на семью, на воспитание детей, на хобби, на прогулки у берега моря, на книги, фильмы, концерты?

Мой самый богатый английский друг – назовем его мистер Вильямс – замечательный, интеллигентный и удивительно тонкий и деликатный человек. Может быть, именно потому, что он не «новый англичанин», а «старый». Не в смысле возраста, а в том отношении, что он мультимиллионер в третьем или четвертом поколении, что его отец и дед заседали в палате лордов, что он – «старые деньги», а не новые.

Мог бы, конечно, изображать аристократическое высокомерие, но родители не так его воспитали. Они внушили ему, что чваниться богатством и родовитостью стыдно. Если и есть в нем скрытый снобизм, то он проявляется именно в нарочитой небрежности одежды, в презрении к моде, предпочтении старых видавших виды автомобилей новым. Иногда, на мой взгляд, он заходит в этом слишком далеко, когда носит свитера с протертыми рукавами или приспущенные от ветхости, хоть и безупречно чистые носки.

Я впервые познакомился с ним в Москве, когда он волею судеб оказался вместе с помощником в моей квадратной десятиметровой кухне в 16-этажном блочном кооперативе в Новых Черемушках.

О, эта кухня в 80-е годы была предметом особой гордости в нашей семье. Пусть комнаты небольшие и потолки не очень высокие, пусть дом сложен не из престижного кирпича, а из блочных панелей, зато есть где посидеть за столом с друзьями. А хорошенько закусив и слегка выпив, потом можно еще пойти потанцевать в гостиную – пусть была она не так уж намного больше кухни, но ее можно было не загромождать столом, именно потому там было где развернуться.

Чем объяснить нашу почти мгновенно возникшую взаимную симпатию? Ведь происходили мы из разных не то что миров, а вселенных.

Но мы оба были уже тогда свободными и богатыми людьми. Да-да – богатыми! Он – с доставшимися в наследство миллионами (о которых я, впрочем, в момент знакомства понятия не имел) и я, со своими 400 рублей в месяц официальной зарплаты. Плюс имелись тогда и гонорары, зарабатываемые «слева», в том числе сотня-другая долларов в месяц в инвалюте – целое состояние по тем временам. Мне почти хватало денег до получки! Я очень любил свою работу, и мне почему-то за нее еще и платили. Я работал много, в охотку, но при этом оставалось время попутешествовать с женой, съездить в Гагры или Подмосковье, а то и в Будапешт. И книги, и фильмы, и нескончаемые жаркие споры с коллегами – это была полная до краев жизнь. Ни мне, ни мистеру Вильямсу некогда и некому было завидовать. А ведь эта штука, зависть, чаще всего и толкает людей на борьбу за большие деньги.

Конечно, если бы я имел хоть малейшее представление о его состоянии и происхождении, это могло бы меня смутить и сковать. А так – он был, конечно, какой-то важной шишкой, представлявшей наших лондонских потенциальных партнеров, это я знал. В тот вечер его должен был ублажать мой начальник, но что-то случилось в последний момент, и мне пришлось его заменить. Приличных ресторанов в Москве в то время было крайне мало и в них было трудно попасть, если не заказать столик заранее, и вот с горя я взял и позвал его к себе, в Новые Черемушки. Взял, правда, у босса черную «Чайку», чтобы встретить гостя в Шереметьево.

Мистер Вильямс осмотрел машину с не совсем понятным мне в тот момент веселым любопытством, сказал: мне еще не приходилось ездить в таких огромных автомобилях!

А потом, когда «Чайка» с огромным трудом медленно продиралась по узким, заснеженным дорожкам между домами Новых Черемушек, к нам подбежала решительная старуха в пуховом платке и в валенках и звучно ударила ногой по колесу. «У-у, слуги народа!» – злобно прорычала она. Наверно, она давно мечтала о такой возможности, но случай так близко подобраться к машине номенклатуры все не предоставлялся. И вот теперь сами приехали – с доставкой на дом.

«Что это было?» – удивился мистер Вильямс. И когда я ему всё объяснил, как мог («слуги народа» – не самая простая идиома для перевода), пришел в полный восторг. Я тогда еще не понимал, какую тему для рассказов в аристократических салонах Лондона получил мой гость!

Понравилась ему и наша квартира и особенно кухня (так его, безусловно, еще не принимали). Он со вкусом ел, с искренним любопытством пробовал русские блюда и напитки, в которых был, впрочем, как и я, весьма умерен. Но объединяло нас и многое другое. Я был из театральной семьи, его тетка была известной английской актрисой, больше других писателей мы оба ценили Чехова. И оба терпеть не могли выпендрежа, того, что сейчас называют «понтами». И анекдоты нам нравились одни и те же.

Благодаря мистеру Вильямсу я, собственно, и оказался в Англии. Сначала в короткой командировке для осуществления некоего англо-российского проекта, вовсе не планируя здесь оставаться надолго, а потом жизнь сложилась так, что «застрял» на Альбионе чуть ли не навсегда. Возможно, мистер Вильямс и с самого начала, после нашего знакомства, потихоньку вел дело к этому.

Конечно, оказаться в его четырехэтажном особняке в центре Лондона после Новых Черемушек было несколько… в общем-то что-то сродни шоку мы с женой испытали. Чтобы смягчить потрясение, мистер Вильямс решил для первого раза принять нас в подвале, на кухне.

Мистер Вильямс вполне счастлив в семейной жизни, но он – самый богатый, но и самый грустный среди моих английских друзей. В его глазах прячется постоянная, неизбывная печаль. Стоит ему расслабиться, чуть-чуть забыться, и она вылезает наружу.

И вот я думаю: насколько это может быть связано с тем, что он родился сразу очень богатым? В мире не было ничего такого, чего не могли бы позволить себе его родители или, позднее, он сам. Каково это – расти в сознании, что в материальном мире, по крайней мере, ему не за что бороться? Захочет пароход, будет пароход, самолет, так самолет… Хоть пять «роллс-ройсов», хоть десять… И какое это имеет значение?

Семья мистера Вильямса создала одну из всемирно известных компаний в области издательского дела. Когда после университета пришла пора, он пошел в эту компанию работать и после коротких стажировок в разных ее подразделениях да пары бизнес-школ стал одним из ее исполнительных директоров. Не главным, но ключевым, надзирающим оком семьи – владельцев блокирующего пакета.

И каково это было опять, думал я, прийти и знать, что если не проявишь признаков клинического идиотизма (именно в медицинском смысле слова), то непременно будешь директором – не потому, что талантлив, а потому, что так заведено. Можешь сколь угодно быть умен и замечательно вкалывать – все равно этого никто не оценит, ты же не за то в командное кресло посажен.

И это было, конечно, несколько печально или, по крайней мере, скучно. И потому мистер Вилл своей работой немного тяготился, может быть, даже очень тяготился, но тщательно это скрывал, только друзья могли что-то заметить с близкого расстояния. Но что было делать: больше никто не мог заменить его, а кому-то нужно было представлять интересы семьи в бизнесе. Поскольку старший брат мистера Вильямса, вполне, кстати, тоже симпатичный, способный и неглупый человек, сразу же заявил, что бизнес не по нему и он намерен делить свое время между воспитанием детей и выпиливанием лобзиком, в каковом деле он достиг немалого совершенства…

И все же с каким облегчением мой друг ушел в отставку, когда семья постановила продать свои акции и полностью отойти от управления компанией! Теперь он посвящает себя жене и двум замечательным, скромным и серьезным детям, а также, чтобы не пропадали зря накопленные знания и опыт, сугубо на общественных началах трудится консультантом в нескольких благотворительных обществах.

Он прекрасный семьянин и верный друг, но богатство не сделало его счастливым.

Еще судьба меня столкнула с парой российских «олигархов». Они, конечно, «self-made men», создали себя с нуля. Дружить с ними оказалось нелегко, даже невозможно! Но мне удалось разглядеть, что люди они в общем-то счастливые, но счастливы они вовсе не тогда, когда тратят свои бешеные деньги. Это им как раз скучно, даже тоскливо. Хотя швыряют суммы туда-сюда, потому что социальные условности их круга этого требуют. Вопрос престижа. Но делают это скорее с плохо скрываемым отвращением. Счастливы же они по-настоящему только тогда, когда в бешеном азарте деньги делают, подбираются к очередному миллиарду.

Люди они умные, жесткие, волевые. Наверно, кроме того, им очень сильно повезло – они оказались в нужном месте в нужный час. Но повторю, они счастливы не потому, что богаты, а потому, что страсть к деланию денег, сам процесс делает их счастливыми. Ненадолго, правда, потому что, когда цель достигнута, становится несколько грустно. Но надо ставить новую и вгрызаться в нее зубами, сражаться за ее достижение и вертеться, как сумасшедшая белка в сумасшедшем колесе.

С самым богатым человеком планеты – «омахским оракулом» Уорреном Баффетом я, увы, не знаком. Но про него известно, что он, живя вдали от больших городов, обходится без обязательных атрибутов богатства – они ему совсем не интересны. Он живет в очень скромном и небольшом доме, в Омахе, штат Небраска, который купил за тридцать с чем-то тысяч долларов в 1958 году, ездит на скромной автомашине… Все его время, вся его энергия и колоссальные таланты тратятся на процесс создания денег. Инвестирование в фондовый рынок он возвел в ранг высокого искусства, и люди едут в Омаху на так называемые «Вудстоки капитализма», чтобы иметь возможность увидеть и услышать Баффета, со всех концов земли. Его инвестиционный фонд (с 1965 года он называется «Беркшайр Хэтуэй» – «Berkshire Hathaway») обрел культовый статус. Еще бы! Он, чуть ли не единственный среди себе подобных, все растет и растет, начиная еще с 50-х годов, уже в десятки тысяч раз вырос! Этот карман не меняется!

Баффет рос не в бедной, но и не слишком богатой семье, но уже в младших классах школы зарабатывал спекуляцией банками кока-колы и жевательной резинкой. В 13 он заполнил свою первую налоговую декларацию, списав 35 долларов в качестве расхода на капитальное оборудование – велосипед. Но уже тогда, судя по всему, деньги были для него не средством добывания земных благ, а самоцелью. То есть – по Марксу и по Аристотелю – извращение, хрематистика.

Сегодня этот человек занимается большой благотворительной и общественной деятельностью. Добивается, кстати, введения запретительного налога на наследство. («Нельзя ведь отдавать олимпийские медали 2020 года детям чемпионов Олипиады-2000», – говорит он.) И сам он не собирается почти ничего завещать своим детям – с его точки зрения, каждый должен всего в жизни добиваться сам. Деньги же богачей должны в итоге вернуться обществу.

Уоррен Баффет любит делиться опытом, с удовольствием раскрывает секреты, как делать деньги. Да и секретов никаких нет – в основном напряженная работа головного мозга. Конечно, мозга незаурядного и умеющего управлять мощными информационными потоками, а значит, и потоками денежными. Он досконально изучает рынок, выискивает имеющие потенциал роста акции. Использует все те же, хорошо всем известные критерии – соотношение доходности к капиталу, прозрачность, финансовые потоки, определяет, велики ли накладные расходы и задолженности, каково состояние конкуренции и выдержит ли компания атаку инфляции. Он все время пополняет свой список высокоэффективных компаний, а потом ждет момента, когда они оказываются недооцененными биржей – часто это происходит в моменты общего падения индексов биржи, когда паника рубит всех без разбору. И вот тогда он появляется на сцене.

Все вроде бы эту технологию знают, но остальным то ли терпения не хватает, то ли жадность подводит… Один из последних примеров: заметил Баффет, что в небольших американских городах появилась ярко выраженная тенденция – закрываются газеты и остается всего одна. Но зато вот эта единственная оставшаяся, в результате исчезновения конкурентов, резко увеличивает свои рекламные продажи и, соответственно, доходы. И вот стал Баффет вместе со своим главным бизнес-партнером Чарльзом Мангером находить в таких городах успешные газеты-лидеры и вкладывать в них деньги. Инъекция свежих капиталов, как правило, ускоряла этот процесс, конкуренты быстрее оказывались поверженными, а «Berkshire Hathaway» заработал на этом сотни миллионов долларов. Простая, казалось бы, идея, а вот никто другой не додумался.

Сколько есть в мире книг, подробно описывающих, что надо сделать, чтобы разбогатеть. Несть им числа. Например, книга Хорста Мехлера «Деньги не пахнут». Вообще-то в оригинальном немецком издании она называется совсем иначе – «Миллионеры, сделавшие себя сами», но российским издателям показалось, что это звучит недостаточно цинично, ведь в России общество все еще верит, что большие деньги можно зарабатывать, только если ты беспредельно безнравственен, хрематичен, так сказать.

А если говорится нечто иное, так это так, сказочки для наивных. Так вот, Хорст Мехлер, опросив тучу «сделавших себя» богачей, обнаружил, что все они, как один, перечисляют, хоть и разными словами, 14 одних и тех же принципов, необходимых для создания состояния. Я не буду заниматься их перечислением, они достаточно предсказуемы и, наверно, их небесполезно принять во внимание. Но если бы в них заключался действительный секрет того, как стать богатым, то, наверно, вопрос решился бы сам собой – все прочитавшие книгу автоматически входили бы в ряды олигархов и богачей. И если бы дело только в жестокости и отсутствии нравственных ограничений, то, надо думать, в России богачей было бы очень много. Да и не только в одной России, конечно.

Так что дело не в этом. Секрет заключается в том же – что никакого секрета нет. Один способ разбогатеть – это получить наследство или выиграть в лотерею, ну, или случайно набрести на какую-нибудь золотую (или нефтяную) жилу, разбогатеть, не понимая что делаешь, без особого труда.

Такое богатство мало того, что требует сверхъестественного везения, когда один шанс из миллионов, так еще и счастье редко приносит. По наблюдениям, случайные миллионеры не знают, что делать с неожиданно свалившимися на них деньгами. Они быстро профуковывают эти состояния, теряя в процессе друзей и близких, утрачивая присущий им образ жизни и не приспосабливаясь к новому. Спиваются, стреляются, делаются наркоманами. Или просто доживают жизнь в тоскливом одиночестве.

Так что случай моего друга Вильямса еще благополучный – его с детства приучили к деньгам, поэтому они не были ему в тягость, но и счастья они ему не принесли.

Но сами понимаете: рассчитывать на такое наследство или выигрыш в лотерею вряд ли стоит. Тогда остается второй способ – это каторжный, самоотверженный труд.

Кто-то из американцев, писавших на эти темы, отметил, что в принципе любой, жалующийся на свою бедность и жалкую зависимость от нелюбимой тоскливой работы, может в одночасье изменить свою участь – было бы только желание. Например, взять кредит в банке, купить ферму и трудиться там, не покладая рук, от рассвета до заката, Система в американском сельском хозяйстве сейчас такова, что это практически гарантирует вам не просто сытую, но и весьма обеспеченную жизнь. К тому же вы станете сами себе хозяином – замечательная вещь, между прочим! Правда, вкалывать надо, дай бог – а что же вы хотите, богатство заполучить, на диване полеживая? Так не бывает!

Есть и другие способы почти наверняка и достаточно быстро стать состоятельным человеком. Например, если у вас, что называется, руки с какой надо стороны приделаны, вы можете покупать квартиры и дома, находящиеся в плачевном состоянии, но в хороших, перспективных районах. Опять же, взяв под это дело кредит, если нет другого способа обзавестись капиталом. И, отремонтировав их как следует, перепродавать с немалой прибылью. При этом надо хорошенько посчитать, не убийственные ли вам банк навязывает проценты и что будет, если они вдруг сильно вырастут? И прежде чем покупать недвижимость, надо сделать большое, тщательное исследование – сколько стоят здесь дома и какую маржу может дать хороший ремонт.

Если вы человек хваткий и справитесь к тому же с элементарной бухгалтерией, то не успеете опомниться, как будете уже стоять во главе целого бизнеса. А дальше многое будет зависеть от вашего умения ладить с людьми, направлять их, максимально использовать их сильные стороны и нейтрализовывать слабые. Если вы будете в этом сильны, то сможете вскоре оказаться владельцем целого агентства недвижимости.

Но в любом случае это – самый надежный вид городского бизнеса. Но есть и другие.

Все они подразумевают, разумеется, кропотливое изучение рынков, глубокое понимание тех механизмов, которые вы собираетесь использовать, создавая деньги. И, непременно, в итоге любовь к самому делу. А дело, между прочим, по-английски – бизнес.

Но для начала нужны решимость и терпение. Потому что и в делах денежных, как и всех других, действует формула Хемингуэя: «Вялое любопытство не имеет ни права, ни сил чем-либо владеть».

С другой стороны, если за вашим стремлением разбогатеть стоит лишь больное самолюбие и комплексы, стремление любой ценой быстро самоутвердиться, то одного этого тоже может оказаться недостаточно. Если вы будете мечтать только о результате, не разобравшись как следует в процессе, не научившись наслаждаться трудной работой, то вас могут ждать большие неприятности. Такие, например, какие постигли недавно француза Жерома Кервьеля. Кто не рискует, тот, как известно, не пьет шампанского, но и рискующий без толку и разбору, бесшабашно, тоже скорее всего останется на пиве и воде, а то и закончит тюремной баландой.

«Там, в большом мире, заключены миллионы и миллионы контрактов. И новые миллионы заключаются каждый день. Деривативов позаключали на сотни триллионов (!) долларов. Кто же может хотя бы приблизительно знать, что там происходит, кто способен разглядеть тенденцию? Никто! И вот парадокс – мы можем предсказать приближение тайфуна, цунами и урагана, но не рецессии! Мы можем говорить о том, что она случилась только постфактум – два месяца спустя после начала события».

Вот что создал человек. Не придумал, нет, а создал. Или, может, не сам все-таки создал? Может, это и в самом деле – бог из машины? Или демон?

Третья сторона монеты

Вот представьте, мастерили вы сантиметр, то есть аршин для измерений. Меряете им ценность других вещей. И вдруг он, этот аршин, обретает самостоятельную какую-то жизнь, помогает вам менять одну вещь на другую и сам становится почему-то самой ценной, просто сверхценной вещью…

Конечно, в реальности все было как-то иначе (хотя никто до конца не уверен как). Но, возможно, наоборот – некие протоденьги (куны, например) нашли себе, в лице модного среди знати украшения, удобного для хранения, транспортировки и обмена, заместителя – и это, конечно, было золото (или в каких-то случаях – серебро (см. главу «Люди гибнут за металл?»).

И вот этот никому особенно не полезный сам по себе металл (разве что блестит) вдруг, по щучьему какому-то велению, становится и измерителем всех других стоимостей, этаким универсальным аршином! И еще заместителем всех, абсолютно всех, без единого исключения, других товаров. И тем самым как бы самым желанным сверхтоваром. Причем никто не знает, отчего это вдруг случилось, никто этого специально не изобретал, а как-то вдруг эдак само вышло. И с тех пор деньги, принимая все более абстрактные, все более замысловатые, даже странные формы, развиваются вместе с человечеством.

Сначала золото находит себе еще более удобного заместителя – бумажные деньги. Те, в свою очередь, заместителя себе – записи в банковских книгах, чек становится платежным средством. Их, в свою очередь, замещает пластик, а его – электронные деньги… И это, конечно, еще не конец процесса, хотя мы пока себе даже и представить не можем, что последует дальше.

Но и то, что уже реально случилось, мы не до конца понимаем – большое видится на расстоянии. Например, одно появление единой евровалюты чего стоит! Думаю, что мы не в состоянии пока полностью оценить колоссальное значение этого события в истории нашей цивилизации. Раньше этого можно было теоретически пытаться достичь через большую войну, массовое насилие, страдания и широкомасштабное порушение, уничтожение стоимости.

То есть, представляете себе, прорыв линии Мажино, оккупация Парижа, введение оккупационной валюты… Концлагеря и всякие кошмары, а в итоге все равно крушение всего проекта, никакой интегрированной европейской валютно-финансовой системы.

Единственный раз когда какое-то подобие такой системы все-таки создавали, то это было во времена Александра Македонского, и то она была основана на грубой силе, на лезвиях македонских мечей и, разумеется, долго не продержалась.

А теперь вот она, голубушка, достигнута без всяких войн и ужасов (если не считать огорчения евроскептиков). И новая эра в истории денег начинается, и куда она заведет, неизвестно. К 2050 году некоторые экономисты предрекают объединение доллара, евро и иены в одну, всемирную супервалюту… Что это будет значить для нас с вами, подумайте…

Но в любом случае главные качественные особенности денег никуда не денутся, деньги, как бы они ни назывались, останутся деньгами.

У денег по-прежнему останутся две стороны: во-первых, они превращают качественное в количественное (высокое – в низменное, и это вроде бы плохо, аморально, на это всегда напирал марксизм). Но, с другой стороны, они вносят объективный смысл в человеческое поведение, придают ему конкретность, отдают должное человеческому труду, дают способ его измерить и, как ни странно, освобождают его – от первобытного хаоса как минимум. (Правда, как выясняется, свобода от чего-то одного – это всегда зависимость от чего-то другого.)

Мало того, теперь уже понятно, что деньги – это некий цемент, связывающий, скрепляющий, удерживающий вместе человеческое общество. Цемент далеко не совершенный, действующий грубовато, допускающий то и дело структурные искажения, дающий трещину… Но ничего другого и близко пока не появилось, а попытки заменить этот волшебный клей чем-то другим – например, государственным насилием – окончились провалом.

Но есть у этой монеты, кажется, как ни странно, некая третья сторона!

Экономика – это логика ограниченных ресурсов. Деньги – как полномочный представитель реальной экономики, как ее адекватное отражение – тоже должны быть ограничены в размерах. Только тонкий вопрос: до какой степени? Возможно, деньги должны немного – только немного! – как бы забегать вперед, давать некий люфт – подтаскивать за собой экономику, толкать ее к расширению…

Деньги – машина времени, заглядывающая вперед, и ни в чем это так ярко не выражается как в функции кредита, олицетворяющего веру в будущее. Благодаря ему могут осуществляться самые грандиозные проекты. Строительство грандиозных аэропортов, туннеля под Ла-Маншем, скоростных железных дорог и автобанов. Не говоря уже о тысячах, нет, миллионах более мелких частных проектов, индивидуальном предпринимательстве, позволяющем, без всякого Госплана, экономике расти во все стороны – и вправо, и влево, и вверх, и вниз! Множество из них закончится пшиком – банкротством или тихим медленным умиранием. Но сотни других образуют основы мощных транснациональных корпораций будущего, еще тысячи– станут мелкими, но крепкими фирмами и семейными бизнесами – кафе, мастерскими, химчистками, журнальными киосками, составляя становой хребет капитализма. И все это как-то выстраивается в некую потрясающую гармонию, настолько многообразную и сложную, что она не поддается исчислению человеческим умом, да и никаким сверхмощным компьютером тоже…

Вообще деньги – они сами и есть суперкомпьютер, равного которому еще очень долго не создать человеку!

Так что все замечательно, пока не приходит некий новый кризис.

Если происходит сбой, если пропорции нарушены, если настоящее слишком сильно залезает в долг перед будущим, то вся система расстраивается и возможно надолго, как было перед Второй мировой войной. Деньги ломаются! И надо уметь их быстро починить. А человечество тогда совсем не умело. И теперь-то не очень, но все-таки кое-чему научилось, узнало, например, что, опуская и поднимая учетную ставку кредитного процента, можно сильно воздействовать на реальную экономику, а не только финансы. Проблема только в том, что это лекарство может иногда почему-то не действовать в желаемом направлении или вдруг вызывает непредвиденные побочные эффекты, причем даже порой возникает опасение – да не будет ли вреда больше, чем пользы? И беда в том, что все эти нюансы становятся очевидны и понятны только задним числом. Иногда многого можно достичь снижением налогов – вот сейчас американцы пробуют резко простимулировать свою забуксовавшую экономику и процентной поблажкой (деньги дешевле, что помогает потребителю, спросу), и набором стимулов – и налоговых и монетарных – посмотрим, что получится.

Некоторые экономисты бьют тревогу: им кажется, что Вашингтон действует по лекалам прошлого, когда не было таких высоких цен на энергоносители. Помогая спросу, мы, кажется, тянем не за тот конец веревки! Более высокий спрос никак не поможет снижению цены на нефть, скорее наоборот! Хотя иногда тянешь за «неправильный» вроде бы конец и неожиданно вытягиваешь баланс, эту мистическую точку между спросом и предложением, между деньгами и товаром, именно туда куда надо. Примерно так было в эпоху «рейганомики», над которой столь многие в свое время издевались и которой так убедительно, с математикой и клятвами Кейнсом, предрекали неизбежное катастрофическое крушение.

Посмотрим. Очередной маленький тест на то, может ли человек хоть в какой-то степени управлять делом собственных рук.

Но даже если на этот раз что-то получится, удастся кризис смягчить и поскорее вырулить в новый цикл подъема, то и тогда вовсе не факт, что тот же набор мер поможет в будущем. Потому что экономика изменяется все время, причем и структурно тоже. Главная же экономика мира – американская – все глубже и все прочнее переплетается с другими экономиками, прежде всего с китайской (но и индийской и японской, другими тоже), переплетается уже не тысячами, а миллионами, если не десятками миллионов видных и не видных глазу жил. И уже неизвестно, где решается судьба доллара – в Вашингтоне с Нью-Йорком или во Франкфурте или Пекине, или вовсе даже в Дели и Сингапуре. И все это – через деривативы – залезает вдобавок в какие-то непролазные виртуальные глубины, процессы, которые мы не в состоянии описать, а тем более предсказать. Мы стараемся этого не замечать, всё талдычим, как прежде: рост ВВП, широкие деньги, узкие деньги, длинные, короткие, динамика инфляции, дефицит текущего баланса… Пока наконец какой-нибудь Кервьель не заставит нас отпрянуть от привычных таблиц и заглянуть в бездну, в которой нам все равно не так, чтобы много было видно…

Перемены слишком быстры, чтобы за ними мог уследить человеческий глаз, и вот уж где история совсем не повторяется, так это в экономике.

Но все-таки какие-то самые общие уроки можно извлечь. Например, что попытки контроля над ценами не помогают никогда – ну, разве что в военное время, но тогда надо вводить уже и полноценную карточную систему. Деньги прекращают тогда свое нормальное циркулирование и функционирование, перестают быть проводником информации и фонариком, высвечивающим направление движения и роста, прогресс останавливается.

И с увеличением налогов надо быть осторожнее, и с национализациями. Весь опыт показывает – такие меры могут принести некоторое временное облегчение, но в долгосрочном плане больному обязательно станет хуже.

Впрочем, еще раз напомню мою любимую цитату из Кейнса: «в долгосрочном плане всё равно мы все – покойники». В том смысле, что надо думать о ныне живущих, а о потомках пусть побеспокоятся они сами. Тем более это еще бабушка надвое сказала, что там им нужно будет в том их долгосрочном далеке…

Так что хотя я отчасти и согласен с Кейнсом (как будто это ему нужно – в его посмертном величии – согласие какого-то там русского писаки!), но должен и возразить. Бывает – и часто – так, что печальные последствия грубого государственного вмешательства в экономику становятся очевидны уже при жизни одного поколения… В предыдущих главах уже рассказывалось о том, к каким печальным последствиям пришел гитлеровский министр экономики Ялмар Шахт, пытаясь – в самом чистом виде – осуществить на практике кейнсианскую модель массированного государственного стимулирования рыночной экономики.

Сегодня, когда центробанки ведущих экономических госдуарств мира в панике выбрасывают на рынки сотни миллиардов долларов, пытаясь предотвратить всемирный кризис ликвидности, они действуют согласно классическим кейнсианским рецептам. Рецептам, которые неоднократно (но не всегда!) срабатывали. Но что, если сегодняшний случай не похож на вчерашний? Что, если мы не за тот конец веревочки тянем?

Ведь, например, первое, что приходит в голову: не приведет ли это к новому росту цен на нефть и нефтепродукты, на сырье и продовольствие и, следовательно, к новому витку инфляции? Помните, что случилось в «одном американском городке», когда туда банк неожиданно вбросил дополнительные сто тысяч долларов? Ведь система может еще сильнее разбалансироваться в момент, когда она и так не очень твердо стоит на ногах?

Я хотел бы зарегистрировать закон – назовем его законом социально-экономической сиюминутности. На нашем веку помогало это лекарство, значит, и завтра оно же поможет (а болезь-то, может быть, другая, что толку принимать таблетки от кашля, когда проблемы – с желудком?).

А население живет и вовсе одним днем – стало чуть легче, чем вчера, подешевел хлеб на три копейки, и отлично!

Или вот, к примеру, фундаментальный вопрос о доверии к валюте. В США вот уже 200 лет не было гиперинфляции, а тем более конфискаций. В этой стране культ национальной валюты, она священна и неприкосновенна. Но последние пару лет доллар падает, курс его лихорадит, и вот уже юный евро, еле-еле оправившийся от детских болезней, выглядит сильнее. И даже рубль представляется более надежным прибежищем капиталов. При том что его курс, возможно, серьезно завышен, а за «прочностью» нет ничего, кроме ненормально высоких цен на энергоносители.

(А разве этого мало? – удивятся некоторые.)

Все это не значит, что доминирующая роль доллара когда-нибудь не придет к концу. Конечно, придет («все проходит»). Но пока злорадные комментарии к сообщениям о том, что доля доллара в мировых валютных резервах снизилась (как выясняется, с 65 процентов аж до 63!), выглядят несколько наивными. Почти по Марку Твену: слухи о кончине «баксов» несколько преувеличены.

Но населению кажется, что всегда будет так, как было вчера и сегодня. Что рубль и евро всегда будут расти, а доллар всегда падать!

Или возьмите священную корову – веру в недвижимость как спасение от инфляции, как лучшее средство накопления. Жилье же все время росло в цене в последнее время, не так ли? И людям очень трудно поверить, что это может круто измениться. С катастрофическими, возможно, для многих последствиями. «Завтра» в экономическом сознании людей не существует!

Во-вторых, еще одно следствие того же закона – склонность населения винить в своих проблемах своих нынешних правителей, очень быстро забывая о прошлом. И наоборот, приписывать стоящим у руля в данный момент заслугу любых послаблений и улучшений, хотя понятно, что позитивные, да и негативные перемены в экономике чаще всего являются результатом долговременных факторов. Предшественникам, бедолагам, часто и доброго слова не дождаться.

Примеров тому несть числа. Лейбористы в Британии пришли к власти в 1997-м, после завершения трудного долгого спада, через который грамотно провели страну консервативные правительства. Придя к власти, лейбористы ничего принципиально не поменяли (и надо отдать им должное, ведь могли бы начать перемены ради перемен!), и королевство в неплохой форме въехало в новый цикл – подъема рынков и быстрого роста. Население сочло это заслугой исключительно новой власти.

СССР в конце 80-х пришел к практическому банкротству, внешние долги были таковы, что стране грозил тотальный дефолт (покруче того, что было в 98-м!). В отчаянной попытке выйти из положения премьер Павлов фактически девальвировал рубль, но население этого не заметило, поскольку полки магазинов были абсолютно пусты. На ценниках значились старые, лишенные смысла цены – по ним практически ничего нельзя было купить.

Зато когда правительство Гайдара вытащило страну из состояния развала, когда магазины заполнились продуктами и другими товарами – по новым, разумеется, ценам, – российский народ обнаружил, что кто-то лишил его всех скромных сбережений – лежавшее под подушкой или на сберкнижке ничего больше не стоило! И этим кем-то, этим злодеем, был навсегда назначен не Павлов и не Горбачев, а Гайдар и его «мальчики в коротких штанах».

Когда во второй половине 90-х российские власти заигрались в опасные игры с ГКО и довели страну до дефолта, ответственным за это бедствие общественное мнение назначило совсем недолго просидевшего в Кремле Сергея Кириенко и его команду, а не их предшественников. В результате «киндер-сюрприз» вынужден был, чуть ли не с позором, уйти в отставку. А потом начался период бешеного роста цен на нефть и газ. Им можно было сполна воспользоваться, потому что ни Гайдар, ни даже Черномырдин, при любых своих ошибках, не сделали главной – не включили печатный станок, не допустили гиперинфляции. И, во-вторых, потому, что Кириенко достаточно грамотно провел девальвацию 98-го, при всей ее болезненности она заложила основу быстрого экономического роста.

С новыми, сумасшедшими ценами на нефть и газ, да еще и стартуя с выгодного исходного положения, не то что Ельцину с Гайдаром, а и премьеру Павлову не трудно было бы наладить своевременную выплату зарплат и пенсий. Но в глазах населения относительно наладившийся быт и повысившийся уровень жизни, конечно же, – заслуга президента Путина и его мудрой экономической политики.

Сиюминутность правит и Европой, и Африкой, и Азией (не говоря уже об Америке с Австралией). Видимо, так было, есть и будет. А потому понятно, почему политики не заинтересованы в том, чтобы закладывать фундаменты завтрашней экономики, и ясно, почему они так цепляются за вчерашние рецепты. У реформаторов – горькая, незавидная судьба.

Но с другой стороны, если держаться только за прошлое и противиться реформам, то ничего хорошего человечество не ждет. Второй закон термодинамики и закон убывающей доходности вступят в полную силу и каждый день станет днем регресса, человечество начнет быстро опускаться назад – к средневековью, к распаду сообществ, к натуральному хозяйству и первобытному коммунизму. (А там, в конце, видимо, начнем превращаться назад в обезьян.)

Но разве консерваторы не играют своей важной роли в обществе? Играют, и еще какую! И не просто в качестве необходимого тормоза на разгонах. Для успеха реформ мало, чтобы их энергично проталкивали новаторы, они осуществятся только тогда, когда на них, скрепя сердце, согласятся именно консерваторы. Но это произойдет только тогда, когда их убедит в неизбежности перемен финансовая реальность. Только не ограничивайте естественных свойств денег, и они своё возьмут!

Только деньги, только рынок, с его невидимой, но мускулистой рукой, спасают положение и буквально силой, за шкирку, тянут нас в будущее… Не знаю, не кончатся ли когда-нибудь их силы, не одолеет ли их инерция, не исчерпается ли заложенная в них феноменальная энергия…

Верить в деньги (не в туго набитую мошну, а именно в Деньги) – это не значит предпочитать высокому низменное. Богу – золотого тельца. Честному – подлое. Доброте – злобу. Нет, вовсе нет, это значит – верить в прогресс. В то, что общество слишком медленно, мучительно медленно, со множеством отвратительных рецидивов, но все-таки становится гуманнее. И осмысленнее. Куда-то движется, к какой-то вроде бы цели…

Непостижимая сложность устройства мира денег, их не до конца нам ясная внутренняя динамика и устремленность в будущее дают надежду на «неслучайность». На то, что мы не прыщ, не кусок плесени, случайно образовавшийся в промежности вселенной. Не недоразумение, не дурацкое исключение в мире вечной мертвой гармонии и покоя.

Многие, правда, с таким подходом не согласятся категорически… Известный французский философ Марк Гийом выразил весьма распространенное мнение, когда пренебрежительно объявил эту точку зрения «религиозной». Это всего лишь «миф роста и счастья, достигаемого через накопление материальных ценностей, миф о возможности победить болезни и смерть через научно-технический прогресс», пишет он.

Ну что же, кому дорог поп, кому попадья, а кому – попова дочка… Слава богу, что люди имеют возможность спорить, выражать разные точки зрения. Но, вполне возможно, что деньги обеспечивают само существование плюрализма.

Альтернатива деньгам – насилие. Либо на горизонтальном уровне – между людьми и общинами в борьбе за ограниченное количество материальных благ, либо на уровне вертикальном – государственное насилие, ГУЛАГ, в более или менее свирепой форме.

Потому что деньги – это свобода, и, может быть, это самое емкое их определение. (Я далеко не первый додумался до такой формулировки – смотрите, например, «Записки из Мертвого дома» Федора Михайловича Достоевского.)

Погодите-ка, скажете тут вы, а как же с Евангелием от Матвея? Разве не сказано там, что любовь к деньгам – корень всего мирового зла?

Сказано. И во многих отношениях сказано верно. Самое лучшее лекарство в неправильных дозах может стать страшным ядом. И любовь обернуться ненавистью. И свобода – анархией и разрушением. Во всякой самой замечательной вещи на Земле непременно есть темное начало.

Чем пахнут деньги

Это выражение восходит к I веку нашей эры, временам правления римского императора Веспасиана, который в поиске новых источников доходов придумал обложить налогом общественные туалеты. А когда его сын Тит возразил, что, дескать, не подобает императорам таким нечистым образом деньги зарабатывать, Веспасиан якобы как раз и произнес знаменитый афоризм: «Pecunia non olet», ничем таким, дескать, эти деньги не пахнут, в чем твоя проблема?

Веспасиан недаром был сыном сборщика налогов – придя к власти в результате переворота, он навел порядок в армии и в финансах, восстановил мир на границах империи. Но большинству сегодня известен именно как автор этого афоризма, показывающего еще и наличие чувства юмора, хоть и довольно циничного.

Кто только не повторял эту мысль потом, но все перепевы уступали оригиналу по выразительности и точности метафоры.

Например, Сталин говорил, что большевики не смогут построить социализма «в белых перчатках», имея в виду, что придется пополнять бюджет за счет продажи водки.

Любопытно, что изречение о непахнущих деньгах любят повторять люди, придерживающиеся совершенно противоположных взглядов. Как циники, утверждающие принцип «цель оправдывает средство», так и критики, такой подход объявляющие аморальным.

Но это, что касается методов. А как насчет самой цели? Насколько нравственно и морально ставить перед собой такую цель – разбогатеть? И потом, чисто логически: если уж решил такой задачи добиваться, то уж тут не до цирлих-манирлих. И с этим, наверно, согласятся сторонники обеих точек зрения. Первые имеют в виду: «даже из дерьма можно и нужно делать деньги, мы такие крутые и этим гордимся, а вы, брезгливые кисейные барышни, так и сидите в своей бедности и убогости, чистоплюи». Вторые: «эти типы, решившие непременно разбогатеть, ни перед чем не остановятся, ничем не побрезгуют, их деньги, может, и не пахнут, зато попахивает от них самих».

Почти ту же мысль в абсурдно-карикатурной форме выражает современный анекдот. Новый русский, прослышав, что за душу Диавол предлагает неслыханные богатства, говорит: «Никак не пойму: в чем тут подвох, в чем западня?»

Действительно, в чем? За что-то эфемерное, существование которого не только не доказано, но и вообще вызывает большие сомнения, предлагаются – чисто конкретно – реальные деньги. Наверно, кидалово!

Группа студентов юрфака Высшей школы экономики несколько лет назад написала замечательную курсовую работу под названием: «Юридический и институционально-экономический анализ продажи души дьяволу». Студенты – Анна Бергер, Александра Соболева, Константин Левин и Кирилл Липай констатировали, что анализируемый контракт носит смешанный характер: имеют место и наем, и продажа.

И пришли к определенным выводам в его оценке – с юридической точки зрения.

Но прежде чем дать им слово для заключения, я хотел бы обратить внимание на другие – финансовые и экономические – аспекты контракта.

Он явно подходит под ситуацию, которую экономисты называют смешным словом «монопсония». То есть один-единственный покупатель приходится на многих продавцов, которые в данном случае ничего не знают о существовании друг друга! Эта самая «монопсония» бывает «недискриминирующей», но это не тот случай. Дискриминирует, и еще как!

В полном соответствии с классическим определением монопсонии, покупатель получает максимально возможную прибыль и несет минимально возможные издержки.

Неравенство обмена вроде бы очевидно – с одной стороны богатства, ограниченные жестким и, в общем-то, совсем небольшим сроком (сколько там человеку осталось? Лет тридцать-сорок, ну даже пусть шестьдесят). С другой – нечто неосязаемое, но зато вечное, вообще не подверженное амортизации. Если предположить, что пользование душой, при всей ее эфемерности, имеет все же монетарное выражение, пусть даже сколь угодно малое, то все равно, учитывая продолжительность срока пользования, получается, что ее стоимость бесконечно больше любого конечного числа. Вот на сколько денег «кидает» сатана продающего душу – на бесконечное их количество!

Правда, найдется какой-нибудь адвокат дьявола, который напомнит, что в экономике существует понятие бессрочной аренды и формула, позволяющая определить вполне конечную ее цену. Ее связывают с временной функцией денег, с тем обстоятельством, что человек всегда предпочитает пользу сегодняшнего дня даже и большей пользе дня послезавтрашнего («Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»). За горизонтом перспектива теряется, представление о будущей полезности быстро уменьшается и даже стремится к нулю!

Но бессрочное и вечное – не одно и то же. И потом – подчиняется ли преисподняя законам убывающей полезности и доходности? А черт его знает!

Есть одно, самое дьявольское возражение – на то она и свобода выбора, на то он и рынок, что каждый вправе решить, какую цену он готов заплатить за что угодно.

Но проблема в том, что одна из сторон сделки находится в невыгодной ситуации, не обладая информацией о положении на рынке и спросе на предлагаемый товар. В условиях монопсонии покупатель получает монополию на покупку, и полное отсутствие конкуренции позволяет ему фактически диктовать цены.

Помните теорию предельной полезности (страдания фермера Боба и парадокс воды и брильянта)? Так вот, дьявол, по имеющимся сведениям, располагает практически неограниченными запасами золота, серебра и всяких материальных благ, а потому предельная полезность этих субстанций и веществ для него крайне мала, у него их не меньше, чем воды в распоряжении человечества. Между тем душа обладает высочайшей полезностью для своего обладателя, расставаясь с одной единицей этого блага, он уменьшает его количество на 100 процентов. Сколько воды было бы справедливо предложить в обмен на брильянт? Нисколько – никакого количества не хватит, ее бесплатно можно иметь сколько угодно, а потому меновой стоимости она иметь не может. Но это в полной мере относится и к сделке: душа в обмен на богатства.

Кроме того, Сатана, имеет доступ к подробнейшей информации о том, сколько и каких душ имеется на рынке, и может делать хорошо продуманный выбор. А продавец понятия не имеет о том, какую цену можно было бы запросить.

Вот к какому выводу пришли студенты Высшей школы экономики.

Они рассудили, что «инфернальность цели является мотивом не только явно аморальным, но и преступным». А потому объявили контракт по продаже души дьяволу недействительным в полном соответствии со статьей 163 Гражданского кодекса РФ, гласящей, что «сделка, совершенная с целью, заведомо противоречащей основам правопорядка и нравственности, ничтожна».

А вот если бы можно было поставить деньги на то, кто был самым великим экономистом всех времен и народов, кто бы, интересно, победил? Наверно, тот, кто выбрал бы Адама Смита. А я бы, может быть, рискнул сделать ставку на француза Жана-Батиста Сэя и на его знаменитый закон.

Закон, вокруг которого крутится вся научная борьба в истории экономической мысли. Одни его как-то все время опровергают, другие, напротив, как бы восстанавливают в правах. На новых витках развития мировой экономики и экономической мысли становится модным то отвергать «закон Сэя», то опять находить для него новое, более современное прочтение. А потом опять опровергать. Кто-то даже сказал: «Люди делятся на дураков и умных в зависимости от того, что они думают о законе Сэя»!

Все это тем более поразительно, что никакого однозначно звучащего научного «закона» сам Сэй не провозглашал и очень бы, наверно, удивился, если бы узнал при жизни, какая драматическая судьба ждет его размышления о сути экономических процессов. И как торжественно и даже чуть таинственно их будут именовать.

Но так как закона как такового нет, то существуют лишь его толкования. Причем каждый понимает его, что называется, в меру своей испорченности. Или просвещенности (что, возможно, одно и то же). Мне приходилось встречать три разных объяснения. Первое гласит, что главное в этом «законе» – это приоритет предложения над спросом в экономике. В том смысле, что было бы предложение, а спрос всегда найдется. Второе – что из «закона» следует теоретическая возможность полной занятости. (Которой, объяснят вам сторонники такого подхода, разумеется, в реальности быть не может! Но не суть, важна сама постановка вопроса и теоретическая демонстрация теоретической модели.) Третье – видимо, самое распространенное – состоит в том, что Сэй определил вечное единство и борьбу спроса и предложения, стремящихся тем не менее к динамическому равновесию. Они к нему стемятся и где-то там, в небесах, видимо, достигают. Происходит так называемый клиринг рынков. Кризисы же перепроизводства – это всего лишь временные недоразумения.

Подозреваю, что из закона Сэя также можно вывести, что экономические циклы вызваны колебаниями в производительности труда. А из этого в таком случае следует, что чередования спадов и периодов подъема являются эффективной реакцией производства на внешние переменные. Это не сбои в процессе балансирования спроса и предложения, а оптимальные способы их выравнивания. Так, когда в человеческом организме поднимается температура, то это, конечно, и симптом болезни, но и способ борьбы тела с воспалением. Иногда, если температура не слишком высокая, в разумных пределах, не стоит сбивать ее жаропонижающими, а лучше дать организму справиться с болезнью естественными способами.

Или, по-простому, кризисы, дефолты, рецессии и прочая гадость – вещь для современников, конечно, неприятная (еще бы, помните 98-й!), но если не дать этим катаклизмам принять совсем уж сокрушающие формы, то ничего, все как-нибудь обойдется, устаканится, ничего не поделаешь, штука неизбежная и, может быть, даже полезная и необходимая, в долгосрочном плане.

Но обратите внимание: речь все-таки идет о «разумных пределах» лихорадки, а уж когда эти пределы перейдены, когда градусник зашкаливает, то и самые ярые сторонники естественного балансирования спроса и предложения согласятся, что нужно все-таки принимать лекарства. Знатоком этих рецептов был, конечно, другой великий экономист и великий ниспровергатель Сэя – Джон Мейнард Кейнс. Тот самый, который разработал рецепт лечения дефляции и депрессии. Хотя в макроэкономике был верным сторонником «экономики предложения», а не спроса.

Кейнс, в отличие от Сэя, наоборот, считал, что важно заботиться не о производстве-предложении, а о спросе. Чтобы у людей было на что покупать, а что покупать, тогда найдется. Он остроумно возражал разговорам о полезности кризисов и балансировании рынков в «долгосрочном плане». Говорил: «в долгосрочном плане все мы – покойники» – и спорить с этим трудно… Если жизнь целого поколения растоптана каким-нибудь таким «краткосрочным потрясением», то разговоры о будущем самолечении рынка выглядят издевательством, чем-то наподобие очередной марксистской утопии. Но…

Но при всем при том трудно избавиться от ощущения, что современные экономисты все больше делятся на два главных лагеря в соответствии со своими политическими пристрастиями и вкусами. Уж так как-то повелось, что если ты – правый, то сторонник Сэя и предложения, а если левый – то непременно Кейнса и спроса. Если за предложение, за производство – значит ты за свободу предпринимательства, против госвмешательства – значит за капиталистов, за буржуев. Если ты выделяешь спрос, то ты – защитник рабочего человека, а также роли государства в экономике, что, по мнению некоторых, как раз одно и то же. Хотя это, конечно, невероятно вульгарное и примитивное толкование обеих концепций. И у крупных мыслителей – у того же Кейнса или Ибн Хальдуна, например – можно найти формальные признаки и той и другой. Ведь по большому счету это, в конце концов, две стороны одной и той же монеты.

Как бы там ни было, а предмет этой книги все-таки конкретно деньги, и потому на «закон Сэя» нужно смотреть под этим углом. Поскольку речь идет о важнейшей функции денег – ценообразовании, которое происходит именно на тонкой грани, в точке баланса между спросом и предложением. В этой точке деньги превращают абстрактную стоимость в конкретную цену.

Но что если посмотреть на все с противоположного конца? То есть понятно, конечная цель цепочки товар—деньги—товар – с точки зрения потребителя, то есть нас с вами – все-таки товар, услуга, потребительская стоимость. Мы же не маньяки какие-то, не Шейлоки, не Скупые рыцари, нас не греет перспектива тупо спускаться в подвал каждый вечер и любоваться на накопленные сокровища, болезненно блестя глазами. Нам деньги нужны не сами по себе, а для удовлетворения потребностей, ну, чтобы хорошо питаться, одеваться, отдыхать, хорошо учить детей, чтобы к нам всякие неприятные типы поменьше приставали… ну, может, повыпендриваться надо иногда, в меру, перед соседями, в крайнем случае…

Так что деньги конечной целью, конечно, быть не могут. Но, с точки зрения финансовой логики, на самом деле цепочка вовсе не разделяется на такие искусственные триады. На самом деле она выглядит так: товар-деньги-товар-деньги-товар-деньги… и так до бесконечности… А, значит, можно всю комбинацию видеть с другого конца – мы предлагаем наш товар в обмен на конечное количество денег… Спрос у нас на деньги. И предложение – это деньги, их ограниченное количество. Мы бы рады отдать все наши товары за деньги, но, как правило, у нас не все берут… Потому что товаров в нормальной ситуации больше, чем денег. Впрочем, что значит больше? Ведь все зависит от цены, разве нет?

Но погодите, давайте скажем честно: планируя свою жизнь, мы думаем именно в этих «монетаристских» терминах. Я вот хотел бы продать издателю все свои творческие замыслы, и как можно дороже. У меня деньги на уме! Но у издателя – они же! У него жесткий бюджет, он хочет купить подешевле и не всё. Всё ему кажется – слишком жирно будет, у него другие авторы есть. Потому что ему же надо потом подороже всех нас, голубчиков, перепродать читателю на рынке. А читатель, он капризный, ему разнообразие подавай. И вот издатель, бедняга, мучается, пытается угадать
завтрашние запросы рынка, чтобы не прогадать сегодня, а потому купить надо то, что может иметь успех, и как можно дешевле. В чем я меряю свои запросы? Не в товарах и удовольствиях, а в деньгах. В чем меряет свои возможности мне заплатить издатель? В деньгах. В них же будут мыслить и читатели, определяя количество денег, которые они готовы истратить в месяц на книги.

На презентации одной моей книги в большом книжном магазине ко мне подошел молодой человек, бедный студент по виду. Книга моя была посвящена Ближнему Востоку, и ему было интересно меня послушать. Но книга стоила дорого, он не мог себе столько позволить. Поэтому купил – гораздо дешевле, заметьте – другого автора. Вдобавок гораздо более известного (а значит, качество более гарантировано, а то кто его знает, этого меня). Сборник Омара Хайяма. Рубаи. Великолепная, кстати, вещь. Но ему понравилось мое выступление, и он хотел что-то получить на память. А потому подошел ко мне и попросил автограф – подписать не мой роман, а «Рубаи» Хайяма. Я поразился, но подписал: «Вот засада, вот яма – подписал за Омара Хайяма». На студента я обижаться не стал – правильный он сделал выбор. Ограниченные средства свои вложил оптимально.

И вот на всех этапах экономических взаимодействий идет жесткая примерка бюджетов – производитель выжимает, выторговывает максимальные деньги за свой труд, посредник-продавец (в моем случае – издатель) рискует своим капиталом и выторговывает накладные расходы поменьше да ломает голову, насколько высокую нужно назначить цену, чтобы все-таки книга продавалась, и побыстрей, а конечный потребитель прикидывает, готов ли он истратить на предлагаемый товар столько, сколько просит продавец. Все стадии производства, хранения, транспортировки, сбыта – все это в головах действующих лиц существует лишь в своем денежном выражении. «Вуаль» совершенно заслонила «реаль».

Все это я пишу в основном для того, чтобы сказать: спор монетаристов и реалистов, конечно, имеет большое научное значение, но, в общем-то, понятно, что по большому счету не так уж важно, с какой стороны заходить – со стороны ли спроса (деньги) или предложения (товар). И если перевернуть формулу и считать деньги главным товаром, оплачиваемым всеми остальными товарами, услугами… Что тогда выходит? А выходит то же самое! Разве что картина станет несколько более ясной.

Хотя, увы, по-прежнему недостаточно ясной, чтобы убедительно предсказать, что же будет происходить с мировыми финансами (стало быть, и реальной экономикой) в обозримом будущем. Не говоря уже и о дальнем – заглянуть дальше пятилетки нам совсем уже не дано!

Но центральная моя мысль – деньги, финансовая система – есть не просто зеркало экономики. Это зеркало волшебное. Или, используя более современную метафору, это компьютер с монитором. Часть некоей «матрицы» – компьютерной игры, подсоединенной к реальности. Что-то изменив на экране монитора, мы меняем и реальность! И наоборот, если реальность меняется, у нас на экране это тут же отражается. Другое дело, что мы не до конца понимаем, как то или иное действие в финансах отзывается в большом мире. Кликнули мышкой на какую-то иконку в правом верхнем углу и думаем, что это решит какую-то текущую проблему в реальном мире. Ан нет, ничего не происходит или происходит нечто совершенно другое. Меняется совсем не то и не там, где мы рассчитывали. Мы призываем на помощь Сэя и Кейнса с Милтоном Фридманом и, кажется, догадываемся, в чем там было дело! Ура! В следующий раз будем знать. Но в том-то и беда, что следующего раза, возможно, не будет! Иконка исчезла! Или переместилась в другой угол экрана. И при этом еще и приняла несколько иную форму. Надо нам теперь на нее щелкать или нет?

Можно формулу Кейнса применять для борьбы с угрозой экономического спада в наши дни? Или только еще хуже будет? В несколько измененном виде она вроде бы сработала в России в конце 90-х. И в Японии тоже. Но японцы что-то несчастливы, говорят, не надо этого, наш пример – не очень удачный… А Россию в конечном итоге вытащили из кризиса высокие цены на нефть, да и там заговорили о «голландской болезни» (это когда в Нидерландах чрезмерная зависимость от газа изуродовала всю экономику…).

Или, может, надо формулы Милтона Фридмана вспомнить? Помните, как здорово они сработали в борьбе со стагфляцией в конце 70-х – начале 80-х… Но сейчас же ситуация другая! Похожая, но не та! Иконка изменилась и передвинулась. Экономисты яростно спорят о том, чего сейчас надо больше бояться – выхода инфляции из-под контроля или, наоборот, дефляции. Мы вроде бы и узнаём конфигурацию нашей игры, а вроде бы и нет…

Создается такое впечатление, что в экономике мы заходим то с одной стороны, то с другой… Отсель и отсель… и от Сэя и до Сэя. Прогнозируем от забора до обеда, если воспользоваться гениальной формулой армейского старшины, поставившего такую рабочую задачу перед новобранцами и тем самым разрешившего наконец противоречие пространства и времени…

Действительно, договориться не можем. Экономисты вроде бы и на одном языке разговаривают, а вроде бы и на разных его диалектах…

И о чем все это говорит? Только не о том, что в экономистах у нас ходят дураки и недоучки. Вовсе нет! Как раз наоборот, уже долгие годы высокие заработки привлекают в эту профессию самые сильные интеллекты. Просто экономика, вернее экономическое прогнозирование, оказалась слишком твердым орешком.

Говорят, уходя в отставку, Егор Гайдар уговорил Бориса Ельцина навсегда запомнить: печатный станок включать нельзя! Все, что угодно, но только не это! И происходит чудо – считавшийся всеми до тех пор полусоциалистом новый премьер Черномырдин вдруг провозглашает: инфляции нельзя допустить! Добавлять денег в экономику нельзя. И это позволило долгое время избегать гиперинфляции, а это было спасением! Другое дело, что к концу 90-х при достаточно высокой инфляции оказался сильно переоценен российский рубль и пришлось прибегать к драматическим мерам.

Но вот теперь опять происходит что-то новенькое, неизведанное. И нехватка кредитов и опасность дефляции с одной стороны, но с другой – небывалый рост цен на нефть, другое сырье и продовольствие заставляют опасаться инфляции. Как сформулировал это кто-то из экономистов, мы должны передвигаться по чрезвычайно узкой полоске: с одной стороны – пропасть инфляции, с другой – острые камни и скалы дефляции, грозящие причинить нам серьезные раны. Как пробраться между ними?

Никто пока не предложил серьезного рецепта, большинство надеется на авось, как когда-то полагались на золотой стандарт – он уж как-нибудь вывезет. Ой ли?

Кто-то сказал, что если генералы всегда готовятся к прошлой войне, то экономисты – к прошлому кризису. Они как будто делают снимок – потом проявляют, потом печатают. Потом вглядываются под лупой – и находят закономерности и причинно-следственные факторы, великолепный анализ происходящего – на снимке! Наконец-то все поняли, все определили. Но тем временем в реальности и люди успели передвинуться, и предметы некоторые и вовсе исчезли, зато другие, о которых мы пока понятия не имеем, появились! И, может быть, даже солнце зашло!

Вот и сейчас никто не может внятно объяснить, что произойдет с мировой экономикой в ближайшие годы – вроде бы ожидается рецессия, спад, но какого рода? За какой конец надо дергать – за спрос или за предложение? И что надо делать с процентными ставками? Банк Англии щупает кошку в темноте и каждые две недели на ощупь определяет, что с этой ставкой делать. Тем же самым примерно занимаются и Федеральная резервная система США и Евробанк. И вроде бы неплохо пока справляются. Но вот разразился кредитный кризис в Соединенных Штатах, и ситуация начинает выходить из-под контроля. Наверняка сейчас требуется какое-то новое, новаторское, неожиданное решение, и новый Кейнс обязательно появится, но опять постфактум, когда будет уже поздно.

Можно найти в интернет-пространстве одно модное объяснение – очередную теорию очередного заговора. То есть, гласит она, все эти высокомудрые западные экономисты и финансисты всё себе прекрасно знают и понимают, но скрывают от народов мира – в своих своекорыстных интересах, разумеется. Вот появляется на экранах телевизора Мартин Вульф, главный, ни много ни мало, экономический обозреватель главной экономической британской газеты «Файнэншл таймс»! И вдобавок член Бильдербергского клуба! Слыхали про такой? Это когда встречаются негласно, без давосского шума и гама, всякие Киссинджеры, Клинтоны и Тэтчеры, а также акулы мирового капитализма (Билл Гейтс и другие), ну и яйцеголовые мозгляки вроде Вульфа и обсуждают келейно судьбы мира. Некоторые так и говорят (и даже пишут): Бильдербергский клуб – это теневое правительство планеты Земля.

Так вот, выходит именитый Мартин Вульф к телекамерам и говорит: так, мол, и так, виноват, но точно не знаю, что дальше будет с мировой экономикой. Будет ли «мягкое приземление» или падение с грохотом и множеством жертв. С одной стороны, есть вроде бы признаки одного развития событий, а с другой – как раз другого. Единственно, что могу сказать, так это то, что сделанная американским Центробанком (ФРС) ставка на резкое снижение учетной опять же ставки процента приведет к росту инфляции, а проблем, может, и не решит. А при этом если еще учесть, что уровень накоплений на Западе достиг нездоровых пределов… И вообще, очевидно одно: что банки совсем отбились от рук и требуются срочные, причем достаточно драконовские, меры по регулированию их деятельности. Чтобы не обрушивали всему миру экономику, идя на чрезмерный риск. Не дело это банкиров – рисковать, как импульсивный игрок в казино.

Но как же так? Если Мартин Вульф – член теневого олигархического правительства мира, то он должен, по идее, защищать интересы банковского капитала, а он почему-то на него обрушивается…

На самом деле все логично. Потому что в долгосрочном плане чрезмерный риск опасен прежде всего для самих банкиров (ну и для всех для нас тоже). Их действительно срочно надо подвинтить, в том числе и в интересах самих банков (не сомневаюсь, что это произойдет в самое ближайшее время, если Мартин об этом заговорил!).

Но загадка в другом: как это – сам Мартин Вульф! – и вдруг не знает, что будет дальше. Да не может быть! Обманывает, небось…

Ну, если я скажу, что за многие годы знакомства я убедился, что Мартин Вульф – человек щепетильнейшей честности, то это никому ничего не докажет – мало ли, что кто говорит о своих друзьях, к делу не подошьешь. И даже если я добавлю, что он к тому же человек весьма самолюбивый и признаться в том, что чего-то не знает, для него ужасный удар – просто острым предметом по чувствительным местам, то и это никого ни в чем не должно убеждать. И вообще, рассказал он мне, что разочаровался уже в Бильдербергском клубе, что не хочется тратить время на участие в его встречах, поскольку никакое это не теневое правительство, а… Ну, в общем «место для дискуссий», если переводить повежливее.

Но главное опровержение теории заговоров в другом: если бы кто-то овладел тайной чтения рынков в такой степени, что мог бы точно прогнозировать их динамику на несколько лет вперед, то ничто не удержало бы владельцев такого секрета от того, чтобы не применить его на практике. В тех самых своекорыстных интересах. Потому что это – то же самое, что узнать тайну трех карт (помните «Пиковую даму»?) в игре с многомиллионными – да нет, многомиллиардными! – ставками. Или научиться превращать железо в золото. И мы знаем по опыту – даже куда менее острые секреты долго скрывать никому не удается. А такой – он прожжет себе дорогу на волю сквозь самые толстые двери стальных сейфов, сквозь любые железобетонные стены.

Расплатиться с долгом потребители этих ипотек не могли, но процент – причем выше обычного – кое-как тянули, по крайней мере, некоторое время. А потому и выглядели эти долги довольно привлекательно – риск, конечно, повышенный, но зато и норма прибыли значительно больше средней. И вот повадились затем агентства эти долги неплатежеспособных, в общем-то, людей продавать банкам – правда, с солидной скидкой – за риск, соответственно.

Я уже писал о том, что долги в сегодняшнем мире – очень ходкий товар, без активной торговли которым нельзя даже и представить себе современной экономики. Но долг долгу рознь. Некоторые компании, у которых плохи дела, стоящие иногда просто на грани банкротства, платят по своим облигациям фантастически высокие проценты, потому как им лишь бы сегодня дыру заткнуть, а там будь что будет. Не бросаются же солидные банки скупать и перепродавать эти опасные облигации, а если все же покупают некоторые из них, то в ограниченных количествах, с разбором, понимая, чем это может кончиться. Почему же в случае со скверными ипотеками такая беспечность? Потому что они обеспечены залоговой стоимостью – домами?

Да какие это дома, одно название – их рыночные цены ниже одолженных под них денег, и вообще неликвидны они, неликвидны. То есть, попросту говоря, быстро их не продать даже по дешевке, с убытком, потому что рынок перенасыщен сим продуктом. Неужели люди, знающие, что такое «биноминальное дерево», не понимали такой простой вещи?

Я очень хорошо помню момент, когда мой банк (мой – не в том смысле, что я им владею, а просто храню там деньги на счету) решил вдруг несколько лет назад купить в Америке такое вот специализированное предприятие по торговле высокорискованными ипотеками. Помню, как я возмутился: вот ведь, жадность человеческая, и так дела у них идут великолепно, так ведь нет, надо еще и туда вложиться, а ведь опять же ежу понятно, чем это чревато! Вот ведь мне с ежом было понятно, а высоким профессионалам из моего весьма знаменитого банка – нет! Думаю, что на самом деле и им в глубине души все было ясно, но перспектива быстрых сверхприбылей, а значит, и многомиллионных бонусов-премий к Рождеству заглушает все – и голос разума, и интуицию, и просто здравый смысл.

Когда пузырь негодных ипотек лопнул, оказалось, что не только мой, но и практически все крупнейшие банки залезли в это болото по пояс, если не по шею, и им пришлось списывать миллиарды убытков.

И вот что за этим последовало.

Последовал свирепый кризис ликвидности, грозивший для некоторых, более слабых игроков и чем-то похуже – кризисом платежеспособности. Первое – это когда временно не хватает денег, чтобы рассчитаться по текущим обязательствам, но в принципе броня крепка и танки быстры. Пережить только бы бурю, перехватить кредитов там и сям, и смотришь – все в порядке. Второе же – это когда денег нет и не будет. Когда сам бизнес поражен настолько или вся экономическая погода вокруг такова, что уже не выплыть. Это значит – банкротство.

Ситуация усугублялась тем, что оперирующие в США банки по закону должны держать неприкосновенных резервов в Центробанке (Федеральной резервной системе) как минимум на одну десятую часть всех выданных кредитов (см. главу «В банке или в банке?»). И большинство уже и так лихо подошло вплотную к этому пределу… А потому выдача межбанковских кредитов почти прекратилась. Или если и шла, то в очень ограниченных масштабах и по особым ставкам, которые далеко не все могли себе позволить.

А стоит, как известно, Америке чихнуть, как Европа простуживается. И раньше других начинает лихорадить Британию. Первой британской жертвой американского ипотечного кризиса и нехватки ликвидности в Британии стал относительно небольшой банк «Northern Rock».

Эта самая «Северная скала» не оправдала своего названия, не выстояла, поскольку пользовалась моделью бизнеса, почти полностью зависящей от рынка краткосрочных кредитов. Много лет модель эта работала вроде бы без сбоев, «Скала» исправно одалживала нужное количество денег в зависимости от спроса на свои кредиты, вовремя расплачивалась с кредиторами и имела не такую уж плохую маржу – превышение доходов над текущими расходами. Но вот на кризис ликвидности рассчитана эта модель не была! Среди клиентов началась паника, у отделений банка выстроились колоссальные очереди, люди стояли всю ночь, подчистую выгребая всю наличность. Словом, страшная картина, хорошо знакомая каждому, кто пережил 1998 год в России. Или начало 30-х – в Америке. Ну, а в Англии живых свидетелей не осталось, последний банковский ажиотаж, панические изъятия денег имели место лет сто пятьдесят назад.

Но страх остался, наверно, на генетическом уровне. Равно как и четкое представление в правительстве, что картинки таких очередей по телевизору почти неизбежно вызывают эпидемию: люди пойдут на всякий случай забирать деньги и из других банков. А каждому известно (по крайней мере, тем, кто читает эту книгу по порядку), что банки почти всегда имеют долгов больше, чем наличных активов, а значит, на всех не хватит! И, следовательно, скоро неизбежно начнется всеобщая паника и истерика, банки один за другим начнут прекращать операции, будут объявлены первые сенсационные банкротства… и пошло, и поехало…

А банкротство одного игрока чревато цепной реакцией банкротств. А затем – и эффектом домино, когда падая, сначала отдельные столпы экономики, а затем и целые отрасли начинают валиться сами и валить других. И так опомниться не успеешь, как вся мировая экономика свалится в спад, депрессию, глубокий кризис (см. главу про Великую депрессию).

Такой примерно катастрофический сценарий стал вырисовываться в некоторых головах. И головы эти ринулись на биржу вынимать деньги из акций. Биржевые индексы, вообще очень подверженные влияниям массовой психологии, полетели стремительно вниз, как всегда, заражая друг друга и доказывая таким образом неделимость мировой экономики… И хотя британское правительство пришло на выручку «Северной скале» (за счет средств налогоплательщиков тоже миллиардов девяносто в общей сложности пришлось выложить), публика продолжала нервно смотреть на банки – что-то с ними будет, а значит, и с нашими денежками, да и с кредитами для экономики, без которых та неизбежно начнет сворачиваться!

И вот тут-то на сцену вышел Жером Кервьель! Вернее, его вытащили. Многим показалось, что катастрофа «Сосьетэ Женераль» может оказаться последней каплей. Последней соломинкой, которая может переломить хребет верблюда мировой экономики. И не потому ли американская ФРС поспешила так резко снизить учетную ставку, полагая, что это сильнодействующее (с большими побочными эффектами – см. главу «Волшебная веревочка процента») лекарство может предотвратить серьезную и долгую болезнь?

И вот теперь знатоки гадают, то ли лечение оказалось своевременным – спасибо Кервьелю! – то ли, наоборот, применили его поздно, да и помочь оно может только временно – проклятья Кервьелю! Хотя на самом деле, говорят некоторые осведомленные мужи, он тут и вообще ни при чем…

Тем временем в Британии налогоплательщики могут не простить лейбористам их щедрости по отношению к «Северной скале». А во Франции в свете «дела Кервьеля» растут настроения против рыночных реформ и либерализации, предлагаемых президентом Саркози.

Ну, а известный британский букмекер «Лэдброук» (Ladbroke) объявил, что принимает ставки на то, кто будет играть Жерома Кервьеля в фильме, который – никто не сомневается – в ближайшее время будет снят про его историю.

Такой вот, понимаете ли, дериватив.

Один (вернее, одна) из таких вундеркиндов, работавших на банк J. P. Morgan, выпускница Кембриджа Блайз Мастерс придумала в 1995 году некую хитрую штуковину, названную очередным мудреным термином (в общем-то неважно, как она называется, но если настаиваете, скажу – дефолтный своп, Credit default swap (CDS)).

И вот так неслабо она это придумала, что с тех пор объем контрактов, заключенных по таким схемам, приближается к… Нет, просто выговорить не могу, и мой ноутбук заскрипел тормозами, писать отказывается! В общем, почти на 45 триллионов долларов. Не сотен миллионов и не миллиардов. Триллионов!

Конечно, суммы эти в основном виртуальные, но весь фокус в том, что кто-то заработал достаточно большой процент от этих заоблачных цифр. И даже известно, кто. Банки и другие большие игроки на рынке кредитов и деривативов.

Но давайте вернемся к изобретению Мастерс. Слово «дефолт» в России уже даже мыши и собаки знают. Ну и своп, напомню, значит обмен. Давай махнемся дефолтами, что ли? Почти.

Опять, как всегда, у монеты две стороны. Две разные цели – опять же кто-то страхует, «хеджирует» свой риск, а кто-то пытается (часто с большим успехом) нажиться. Допустим, вы купили акции или облигации какой-то компании на миллион долларов. Но если есть опасение, что компания может обанкротиться, есть возможность подстраховаться. И вот, допустим – на самом деле при подсчете используется гораздо более сложная формула, – вы платите 100 тысяч в год за этот самый обмен. Если дефолт случится, вы получите свои деньги, весь миллион, назад. Если не случится, то считайте, что вы платили за свой спокойный сон. Причем если дела у компании, в которую вы вложились, идут хорошо, то ваш навар может с лихвой компенсировать потраченное на страхование, на своп. Довольно часто бывает так, что именно рискующие компании имеют и больший шанс достичь сверкающих высот, значит, если вы подстраховались, то одно из двух – вы или сильно выиграете, или проиграете, но немного.

Но для другой стороны дефолтный своп дает уникальную возможность заработать на успехе компании, вообще ничего, ни копейки, не инвестируя! Теоретически вы, конечно, рискуете, и большой суммой. Но если все обойдется, то вы просто так, за здорово живешь, получите неслабые деньги от того, кто хочет спокойно спать.

А теперь представьте себе, что вы банк, который на самом деле и финансирует ту же самую компанию, в которую ваш партнер по свопу вложил деньги. Значит, вы всё знаете о состоянии дел в ней и достаточно уверены, что она не обанкротится. Да вы и не допустите этого, в крайнем случае вы готовы будете одолжить ей еще. Тогда ваш риск совсем уж минимален! Вы можете и спать спокойно, и деньги ни за что получать. Почти то же самое, что прикуп знать в преферансе – только с гигантскими ставками.

Сама компания, ее вкладчики рискуют серьезно – пан или пропал. А вы – в гораздо меньшей степени.

Но вот какой у меня возникает вопрос: если все будут только деривативы покупать, то кто же будет реально свои денежки в экономику вкладывать? А то что-то я начинаю подозревать, что в нынешнем виде реальные вложения в материальное производство – для дураков! Но если дураки переведутся, то и производить производные будет не от чего!

Жером Кервьель прогорел только потому, что нарушил правила игры и попытался прыгнуть выше головы, пытаясь доказать, что он, несмотря не недостаток образования и ярко выраженных талантов, ничуть не хуже какой-нибудь Блайз Мастерс. Он утверждает, что если бы ему дали «доиграть» по всем позициям (напомню: на 50 миллиардов евро), то его банк остался бы в значительном выигрыше. И знаете что? Я подозреваю, что он мог оказаться правым!

Потому что банки в итоге почти всегда – просто как казино – остаются в выигрыше. Но если кто-то все время выигрывает, то кто-то должен и проигрывать. Но кто?

Если у «Эни» будут хорошо идти дела (а это весьма вероятно), можешь прилично заработать. С другой стороны, если прибыли компании все же пойдут вниз, если упадут цены на газ или еще что-нибудь случится, то можешь остаться без штанов. Правда, есть способ подстраховаться на случай чего. Купить опцион на падение тех же акций. Но все это просто делать, когда в твоем распоряжении немереные средства, особенно чужие. «Сосьетэ Женераль», например.

И кстати об игре на понижение. Есть еще одна замечательная возможность – для убежденных пессимистов. Можно ставить на снижение курсов акций не только отдельных компаний, но и целых фондовых рынков. Если так уж уверен, что дела у всех идут плохо, то можешь получить двойное удовольствие! И позлорадствовать, наблюдая, как все эти холеные великие менеджеры и все эти надутые от важности инвесторы обливаются холодным потом, как летит в трамтарарам их хваленый великий бизнес, а ты – весь в шоколаде – на этом еще и зарабатываешь! Чем хуже у всех у них дела, тем лучше у тебя! И кстати, в декабре 2007-го Жером Кервьель ставил именно на падение акций, на общую депрессуху фондовых рынков – и здорово выигрывал! Кажется, что-то около полутора миллиардов долларов в пользу своего банка нащелкал. А потом что-то испугался, занервничал… «Остапа понесло»…

С точки зрения экономистов, деривативы тем полезны, что помогают лучше представлять себе, четче прогнозировать динамику экономического развития. Или, по крайней мере, понимать, во что рынки верят или не верят. А ведь эта «вера-не-вера» очень часто сама по себе – важнейший движущий фактор экономики. Недаром же британская газета «Файнэншл таймс», иллюстрируя тенденции развития в той или иной отрасли, все чаще печатает графики именно движения деривативов, а не самих «первородных», так сказать, активов. Не акций, а, скажем, опционов на их покупку или продажу. Не цены на нефть, а представлений рынка о будущей цене на нефть. А теперь давайте вспомним, что цена вообще часто отражает не столько стоимость товара, сколько модное представление людей об этой стоимости, и окажется, что логика экономики все та же. Только поднялась на принципиально новый виток. С которого, кстати, рухнуть вниз гораздо больнее. Доверять прогнозам деривативов надо с оглядкой. А играть в них на миллиарды – тем более. Все хорошо в меру. А мера тут явно что-то нарушена.

Недаром президент Франции Николя Саркози обрушился с такой силой не на Кервьеля, а на мощные банковского типа организации, вошедшие в финансовый раж. Он считает (как и многие), что за деревьями деривативов уже стало не видно леса настоящей экономики.

«Наша финансовая система встала с ног на голову. Она утратила свою цель – предоставлять кредиты для реальной экономической активности, которая затем может давать прибыль… а не спекулировать на чужой деятельности, вызывая колоссальные колебания», – сказал в сердцах президент.

Вокруг цен на нефть и на металлы, вокруг урожая и, разумеется, вокруг фондовой биржи крутятся, взлетая и падая, могучие финансовые вихри. Большая часть этих «почти денег» существует лишь виртуально и недолго – эти производные «активы» гасят друг друга, как ветры, дующие в противоположные стороны, где-то глубоко в недрах (или высоко в небесах) финансового киберпространства. Но время от времени столкновения этих потоков вдруг оборачиваются реальной бурей, они выпадают на первичный мир «нормальной» экономики ливнем или даже градом, неся нешуточные разрушения. И кто-то опять же в этом процессе сказочно богатеет или разоряется.

С деривативами надо обращаться осторожно – как с радиоактивными материалами. У них есть такое свойство – многократно усиливать эффект. Помните тот простой пример с обменом валюты по фиксированному курсу в будущем? Когда «Инвалюта сервис» предлагала внести только 10 процентов депозита. А остальное – потом, в момент обмена. Что-то в этом духе происходит и в «большом» финансовом мире – когда доходит дело до расчетов, то сумма может многократно, в десятки раз, возрасти. Да и депозит вносится за счет кредитных средств. В некоторых случаях – хеджирования, страхования больших дефолтов – размер выплат может достигать колоссальных размеров, если дефолты все-таки происходят. Вот так и получается, что один какой-нибудь Кервьель может наделать ставок, «создать позиций» на суммы, превышающие весь капитал компании! И новый Ник Лисон способен даже загубить целый банк – если там недостаточно строг контроль. А своих Кервьелей и Лисонов в каждом банке немало.

Сын моего друга со всеми возможными отличиями закончил Оксфордский университет по специальности «квантовая физика». С ним даже страшно разговаривать – такую он излучает интеллектуальную силу. Но напрасно всякие там институты, академии и лаборатории предвкушали получение молодого подкрепления – уже задолго до окончания началась настоящая охота за ним банков и инвестиционных фондов. Увы, фундаментальная наука никак не могла с ними конкурировать, не могла предложить даже трети того заработка, который сразу же, как молодому специалисту, был обеспечен юному дарованию в мире финансов. А через несколько лет он зарабатывал уже такие суммы, которые и нобелевскому лауреату в области теоретической физики не снились. Интересно, что молодой человек неохотно говорит о том, чем же конкретно он занимается. Не то чтобы это был большой секрет, но…

Но в общем-то секрет, наверно.

Можно зайти и с противоположного конца и порассуждать так. Вот вы застраховали свою жизнь в самой обычной, не виртуальной страховой компании. Тем самым вы фактически заключили пари со страховщиком – поставили деньги на то, что умрете раньше какого-то срока! Страховая же компания, наоборот, ставит на то, что вы проживете долго и ваши взносы окупят возможную выплату. (А при определенных условиях, при так называемом срочном страховании, так и вообще ничего платить не надо будет – плакали ваши денежки!)

Но если вы это «пари» все-таки выиграете, то есть умрете достаточно рано, то ваши близкие, по крайней мере, получат кое-что со страховой компании. Чем вам не фьючерс, чем не своп! И еще вы можете считать, что «прохеджировали» убытки своей семьи на случай потери кормильца.

Но, кстати, и вполне традиционная игра на понижение или повышение на фондовой бирже разве не есть тоже и предтеча и прообраз фьючерсного контракта?

Приходится рядовому потребителю все чаще иметь дело и с более головоломными финансовыми продуктами. Вот только что на моем столе приземлилась брошюра одного достаточно уважаемого валютного брокера. Чтобы не заподозрили в рекламе, давайте назовем эту компанию «Инвалюта сервис». Она предлагает обменивать деньги и переводить их за границу на весьма льготных, по сравнению с банками, условиях. Среди прочего имеется и вот какая услуга: если вас беспокоят слухи, что курс евро в ближайшее время будет расти, то вы можете зафиксировать курс обмена на нынешнем уровне. Назначив при этом любую дату для самого обмена в будущем, но не больше, чем на два года вперед. (Такой тип фьючерсного контракта, с жестко определенной датой взаимных расчетов, именуется «форвардным».)

Никаких дополнительных взносов «Инвалюта сервис» при этом не требует. Только вот сегодня же необходимо будет внести депозит – 10 процентов…

«Ага, – воскликнет умудренный тяжким жизненным опытом россиянин, – так это, наверно, кидалово! Возьмут 10 процентов за просто так, и ищи их свищи в виртуальном поле!» Нет, в данном случае никто вас кидать не собирается. Это не наперсточники. Другое дело, что если вы не угадаете динамику движения курса, то можете сильно переплатить за свой обмен. А если угадаете, то, наоборот, сэкономите. «Инвалюта сервис» играет с вами в «угадайку», причем на неслабые деньги.

Сама компания, особенно в том случае, если наберется достаточно много желающих воспользоваться ее «форвардом», примет меры, чтобы подстраховаться, «подхеджироваться». Например, купит опционы на приобретение евро по более низкому курсу. Или на продажу фунтов или долларов – по более высокому. А опцион, он чем хорош – это ведь право, а не обязанность. Можете купить (продать), а можете и не воспользоваться этим правом, в зависимости от конъюнктуры.

Или еще пример. На финансовых страницах британских газет стали появляться вот какие предложения. Инвестиционный фонд, тоже с вполне приличной репутацией, предлагает взять ваши денежки под очень высокий процент – гораздо выше, чем вы можете получить в банке. То есть раза в два! Крайне соблазнительно. Но надо внимательно читать «мелкий шрифт» – где тут засада? И она, разумеется, есть! Процент-то вам обеспечат, но вот ваш основной капитал защищен, да не очень. Условия такие: во-первых, вы не можете трогать свои деньги на протяжении пяти лет; во-вторых, на протяжении всего этого срока главный биржевой индекс лондонской фондовой биржи «Футси-100» не должен опуститься ниже отметки в 5000. А если опустится, то от вашего основного капитала могут откусить такой большой кусок, что на выходе вы получите меньше денег, чем вложили, и никакой высокий процент вас уже не спасет!

Это «пари» опять-таки вполне честное, потому что индекс, скорее всего, так низко не упадет. Но исключить такого драматического оборота событий полностью тоже нельзя. То есть вы, вместе с фондом, играете против всемирного экономического спада, и фонд фактически предлагает вам разделить его риски и поучаствовать в прибылях в случае удачи. Играть в эту игру можно и нужно, но только тому, кто может позволить себе рискнуть (в разумных пределах) некоторой частью своих инвестиционных средств.

Я вот, например, не могу. Который день уже сижу и ломаю голову, что мне делать с моими (весьма скромными) накоплениями. Ведь приличной пенсии я себе явно не заработаю, так что на эти накопления вся надежда. И жуткое дело – каждый день, что они лежат в банке на обыкновенном текущем счету, инфляция откусывает от них кусочек – с каждым днем я становлюсь беднее! Да тут еще ходят разговоры о предстоящем падении курса фунта стерлингов. Так что же, может быть, мне действительно воспользоваться предложением «Инвалюта сервис» да и «поставить» всё на евро (то есть, по-простому, поменять все, что у меня есть, на общеевропейскую валюту и потом сидеть и ждать момента, когда будет смысл менять назад)? Но нет никакой уверенности в том, что я хотя бы «останусь при своих». Другой, еще более рискованный вариант – вложить деньги в акции, сыграть на бирже. Но биржи лихорадит.

Вот только что моя коллега-итальянка рассказывала мне, как она с мужем вложила 7 тысяч фунтов в так называемую «айсу» – один из частных инвестиционных фондов, в которых, по решению британского правительства, прирост капитала освобождается от налогов. Делается это для привлечения средств трудящихся в фондовый рынок. Способ строительства этакого народного капитализма. Чтобы далекий от биржи простой люд богател и экономика росла быстрее. И вот под руководством опытных и очень высокооплачиваемых менеджеров фонд три года трудился, менеджеры вкалывали без выходных, в пять утра вставая, крутили вверенные им трудовые сбережения, изучали компании, искали недооцененные, с высокой ликвидностью, с добротным соотношением цены к доходам… И что же в итоге? В итоге коллега действительно никаких налогов не платила, но и получила на выходе всего 3 тысячи фунтов. Семь вкладываешь, три получаешь? Нет, такой способ умножения благосостояния мне явно не подходит. Какое-то поле дураков, ей-богу. Лиса Алиса и кот Базилио.

Особенно обидно, что на самом деле – никаких котов и лис. Специально никто никого не обманывал и даже в опасные деривативы не играл. Прямолинейное, примитивное такое вложение – не то что ванильное, а просто сливочное по своей простоте, я бы сказал. Одна только беда: выбрали высокоумные менеджеры набор акций, потерявший за три года почти 60 процентов своей стоимости. И мелким шрифтом в контракте у моей неаполитанки было, конечно, написано: предупреждаем, стоимость вашего пакета может как вырасти, так и упасть, в зависимости от ситуации на рынке. Насколько внимательно она этот шрифт читала, не знаю. Думаю, что больше всего на нее подействовал тот факт, что в предыдущие три года дела у фонда шли блестяще и все на него подписавшиеся немало заработали, причем весь их навар был действительно полностью освобожден от налогов. Но это все происходило в прошлый бизнес-цикл, явно подошедший к концу. А в этом году эксперты обещают американские горки и того круче… Некоторые предрекают чуть ли не биржевой крах!

Но что же тогда делать? Может, выбрать какую-нибудь хитрую, крутую компанию, например такую, которая занимается строительством жилья в Шанхае? Уж ее-то акции точно должны дорожать и дорожать, разве нет? (Но это все теория, а на практике с этой компанией – и с моими деньгами – может случиться все, что угодно; и вообще, золотое правило инвестора: никогда не вкладывай денег в бизнес, которого не понимаешь и не знаешь – причем, желательно, досконально!) Или, может, доверить сбережения фармацевтическим фирмам? Ведь смысл их бизнеса ежу понятен – даже во время спада люди будут покупать лекарства! Но с другой стороны, у фармацевтов случаются иногда большие неприятности, когда с грохотом запрещают какое-нибудь знаменитое лекарство, у которого оказались какие-нибудь чудовищные побочные эффекты. Тогда их акции так летят вниз – костей не соберешь! В табачную промышленность не могу вложить денег по принципиальным соображениям… так, может, в банки? Ну, нет, после того, что случилось с банками в последнее время, после кризиса с ипотекой в США да ужасов с «Сосьетэ Женераль»…

Неписаный закон современной экономики – когда акции начинает лихорадить, деньги бегут в облигации. Но и там можно прогореть. Самый распространенный, логичный способ защитить свои средства от инфляции – это добавить к своим накоплениям взятый у банка ипотечный кредит и купить (долго и тщательно выбирая!) квартиру или домик в каком-нибудь перспективном месте. Сдавать это жилье таким образом, чтобы арендная плата покрывала выплаты по кредиту. Десятки тысяч людей в Великобритании поступали именно так последние лет десять-пятнадцать с великолепным результатом! Да и в России многие обзавелись недвижимостью и рассчитывают, что она заменит им пенсию. Жилье долго и неуклонно росло в цене, опережая инфляцию. Но вот рынок недвижимости что-то заскрипел, забуксовал, некоторые эксперты даже считают, что в ближайшее время он непременно рухнет! То есть куда ни кинь, везде клин. Что бы я ни сделал со своими деньгами – я рискую! Вынужден играть в азартные игры, не имея ни малейшей к тому склонности.