Финансы по-исламски Finance pro islámské-

Абдель Рахман Абу Зейд ибн Мухаммед ибн Хальдун был выдающимся арабским мыслителем и экономистом конца ХIV – начала ХV века. Abu Abdel Rahman ibn Muhammad ibn Zayd Khaldun byl prominentní arabské myslitel a ekonom z konce čtrnáctého století - počátek patnáctého století. Считается, что расцвет исламской философии и научной мысли приходится на куда более ранний период, до того, как в ХI—ХII веках, после яркого арабского ренессанса, утвердилась жесткая пуританская школа ислама. Předpokládá se, že rozkvět islámské filozofie a vědecké myšlení k účtu pro dřívější období, než v XI-XII století po arabském geniální renesanční, se sídlem rigidní puritánského školu islámu. Ее сторонники считали любую инновацию ужасной ересью. Její zastánci věří žádné inovace hrozné kacířství. С их точки зрения, разделяемой суннитскими радикалами до сих пор, Коран содержал все необходимые человеку знания, а всякие попытки искать их вне пределов священной книги бессмысленны и даже греховны. Z jejich pohledu sdílené radikály sunnitských tak daleko, Korán obsahuje všechny potřebné lidské poznání, a jakýkoli pokus podívat se na ně mimo posvátných knih jsou bezvýznamné, a dokonce hříšný.

Ибн Хальдун был мусульманином, но не буквалистом, к тому же вырос, получил образование и начал научно-просветительскую деятельность в Магрибе, на Западе арабского мира, вдали от главных центров жесткого пуританизма, располагавшихся на Востоке. Ibn Khaldun byl muslim, ale ne literalists navíc vyrostl, byl vzdělaný a začal k výzkumu a vzdělávací činnosti v Maghreb, arabský svět na západě, daleko od hlavních center tuhého Puritanism, která se nachází na východě. Позднее, когда его вольнодумство довело-таки его до беды на родине, он бежал в Египет, где пользовался покровительством правивших там в то время мамлюков – восставших гвардейцев султана, создавших там свое собственное государство. Později, když jeho volného myšlení, stále přinášet to do problémů ve své vlasti, on uprchl do Egypta, kde on si užil sponzorství rozhodl, že v době Mamelukes - rebela strážci sultána, oni vytvořili svůj vlastní stát.

Он не только продолжал дело приостановленного, «замороженного» арабского ренессанса, но и соединял его традиции с Возрождением европейским. On ne jen pokračoval práce pozastaveny, "zamrzlé" arabské renesanční, ale souvisí také to s tradicí renesanční Evropy.

Он много размышлял о природе общества и целях человеческого существования. Myslel si, že hodně o charakteru společnosti a účelu lidské existence. Историки полагают, что он первым подошел вплотную к открытию экономических циклов, а марксисты хвалили его за создание трудовой теории стоимости. Historici se domnívají, že on nejprve šel až k objevu hospodářských cyklů a pochválil ho za jeho marxistické pracovní teorii hodnoty stvoření. Пришел он, в числе прочего, к интересным выводам относительно эффективности и предельной полезности налогов. Přišel mimo jiné, k zajímavým závěrům o účinnosti a mezního užitku daní.

Тема эта была крайне актуальной: налоговые поборы казны душили экономику, не давали ей развиваться. Toto téma je velmi aktuální: daňové dávky státní pokladna škrtil ekonomiku, neumožňuje to rozvíjet. И вот Ибн Хальдун предположил, что их снижение налоговой ставки может, как ни странно, не только стимулировать рост, но и привести к увеличению общей суммы собираемых налогов. A Ibn Khaldun předpokládat, že snížení sazby daně lze kupodivu nejen pro stimulaci růstu, ale také vést ke zvýšení celkové výši vybraných daní.

Если ставка в 0 % и ставка в 100 % неизбежно означают нулевые поступления в бюджет, то где-то между этими двумя крайними точками должна находиться оптимальная цифра. Je-li sazba ve výši 0% a míra 100% bude nevyhnutelně znamenat nulové příjmy, by někde mezi těmito dvěma extrémy je optimální počet. Ставка в 98 % или, например, 80 % не всех побудит заниматься предпринимательством, для очень многих, возможно большинства, остаток 20 % и менее не будет достаточным стимулом для того, чтобы рисковать капиталом. Sazba 98%, nebo například, 80% nemělo povzbudit všechny k podnikání pro mnoho, možná většina, zbytek 20% nebo méně nemusí být dostatečná motivace k rizikovému kapitálu. В таком случае налоговая база будет очень узка и будет снижаться, и государство соберет гораздо меньше налогов, чем при более низкой налоговой ставке, но более широкой базе. V tomto případě daňový základ je velmi úzká a bude snížena, a stát bude shromažďovat mnohem méně na daních než v nižší sazbě daně, ale širší základna.

Представьте себе, что в вашем оазисе, где вы трудитесь сборщиком налогов, живет сто семейств и в среднем одна семья зарабатывает по 100 динаров в месяц. Představte si, že v oáze, kde budete pracovat na výběrčího daní, žije na sto rodin, a průměrný rodinný vydělá 100 dinárů za měsíc. Если вы обложите всех 80-процентным налогом, то десять богатых семей до поры до времени будут исправно платить налог, отдавая вам, например, по 400 динаров из 500. Máte-li uložit všechny 80 procent daní, deset bohaté rodiny se čas od času řádně platit daně, která vám příklad, z 400 500 dinárů. Но остальные не смогут или не захотят жить на жалкие суммы, которые вы им оставляете, и либо перейдут на натуральное хозяйство, либо будут скрывать свои доходы, либо вообще сбегут. Ale jiní nemohou nebo nechtějí žít na žalostný částky, kterou je opustit, a to buď přesunout do ekonomiky existence, nebo se skrýt své příjmy, nebo dokonce utéct. И вы вместо того, чтобы собирать примерно половину всеобщих доходов – 5000 динаров, останетесь только с 4000. A vy, místo shromažďování asi polovinu souhrnných příjmů - 5000 dinárů, zůstane pouze u 4000. Да и то вскоре и богачи либо разорятся, либо скроются. A pak brzy a bohatý nebo zkrachovat, nebo zmizí. И никакие репрессии не помогут. A žádné množství represe nepomůže.

Но где же эта «золотая середина», оптимальная точка на прямой между нолем и ста процентами? Ale kde je to "zlatá střední cesta", optimální bod na přímce mezi nulovou a sto procent? 50? 50? 40? 40? Или, может быть, 13? Nebo, možná, 13?

Когда пять столетий спустя Артур Лаффер нарисовал колокол, нависающий над прямой между цифрами 0 % и 100 %, он показал, что больше всего налогов будет собрано в некоей его высшей точке. Když pět set let později, Arthur Lafferova kreslil zvon visící přes čáru mezi číslicemi 0% a 100%, ukázalo se, že většina daní budou sbírány v některé z jeho nejvyššího bodu.

В 80-е годы этот график мгновенно покорил сердца и умы консервативного истэблишмента в Вашингтоне и лидеры правого крыла республиканцев просто влюбились в Лаффера и его кривую! V 80. letech tento plán okamžitě zachytil srdce a mysli konzervativního establishmentu ve Washingtonu a představitelé pravicových republikánů se zamiloval do Lafferova křivka a jeho! Еще бы, ведь она вроде бы научно доказывала то, во что консерваторы верили инстинктивно. Není divu, protože to vypadá, že je vědecky prokázáno, v němž konzervativci věří instinktivně. Их вера – это низкие налоги и мало расходующее государство, больше индивидуальной свободы и в то же время больше личной ответственности. Jejich víra - je nižší daně a nízké vládní výdaje, více individuální svobody a zároveň, více osobní odpovědnosti. А теперь вот еще выясняется, что и собирать налогов можно больше, если уменьшить ставку! A nyní stále předmětem vyšetřování, a vybírat daně, které mohou být větší, pokud sníží rychlost!

Потом, правда, оказалось, что все обстоит сложнее, чем виделось на первый взгляд. Později se však zdá, že věci jsou složitější, než bylo vidět na první pohled. Золотую точку очень непросто вычислить, к тому же она, видимо, все время сдвигается то вправо, то влево, в зависимости от конъюнктуры и даже психологического состояния общества. Zlatý bod je velmi těžko počítat, navíc se zdá, pořád je posunut vpravo a vlevo, v závislosti na situaci a dokonce i psychický stav společnosti. То есть просто автоматическое снижение налогов далеко не всегда достигает желанного эффекта. To je jen automatické snížení daně nemusí mít vždy požadovaný efekt.

Но в тот момент, когда Артур Лаффер познакомил с рисунком вашингтонских политиков, он сразу прославился. Ale v tom okamžiku, kdy Arthur Lafferova představil s obrázkem politiky Washingtonu, on brzy stal se slavný. Вел себя вполне скромно, ссылался на Кейнса и Ибн Хальдуна и так далее. Chovali velmi skromně, s odkazem na Keynese a Ibn Khaldun, a tak dále.

Но в самом исламском мире идеи Ибн Хальдуна не получили большого признания, потому что никак не могли быть востребованы. Ale v islámském světě, myšlenky na Ibn Khaldun nedostal tolik uznání, protože to nemohlo uplatnit. Оказался последним серьезным арабским экономистом. Arabština byla poslední hlavní ekonom. То ли безнадежно отставшим от своего времени, то ли сильно его опередившим. Ať už je beznadějně za jeho čas, nebo hodně z jeho překonání.

Много столетий у арабов не было, видимо, нужды в новых экономистах. Mnoho století Arabové nejsou, zdá se, že potřeba nových ekonomů.

Почему? Proč ne? На эту тему много копий сломано. Na toto téma, byla rozbita mnoho kopí. Вот, например, одно из правдоподобных (хотя и не бесспорных) объяснений. Například jeden z možných (i když ne nesporné) vysvětlení. В арабском средневековье требовалось сильное централизованное государство, чтобы в условиях нехватки воды проводить необходимый минимум ирригационных работ. V arabském Blízkém chtěl silný centralizovaný stát, že nedostatek vody k provedení nezbytných minimální zavlažování. А мобилизационная экономика требовала и соответствующей идеологии, не поощрявшей индивидуализма и свободы дискуссий, и активного предпринимательства тоже. Mobilizace hospodářství požadoval a odpovídající ideologie, nevede k individualismu a svobody debaty a aktivní podnikání, taky. Тем более не пользовались среди арабских правителей популярностью идеи снижения налогов. Zvlášť ne těší oblibě mezi arabskými vládci myšlenky na snížení daní. (Впрочем, в Европе короли тоже не были готовы ее принять.) (Nicméně, králové v Evropě, také nebyli připraveni ji přijmout.)

Не способствовал развитию коммерции и категорический запрет ростовщичества. Nepřispěl k rozvoji obchodu a kategorického zákazu lichvy. То есть не было стимула для развития банковского дела, и его величество Кредит не мог начать свою благотворную деятельность. To znamená, že je nic nenutilo k rozvoji bankovnictví, úvěry, a Jeho Veličenstvo, nemohla začít své prospěšné činnosti. Недаром исламские банки появились совсем недавно. Není divu, že islámské banky se objevily v poslední době.

Но и по сию пору они вынуждены приспосабливать всю свою деятельность к строгим нормам исламского права – шариата. Ale až do dnešního dne se budou muset přizpůsobit všechny své činnosti na přísných pravidel islámského práva šaría -. В этом их сила – они привлекательны для миллионов мусульман, все больше нуждающихся в банковских услугах, но не готовых прибегать к ним, если они вступают в противоречие с религиозными предписаниями. To je jejich síla - jsou atraktivní pro miliony muslimů, se stále více potřebují bankovní služby, ale nejsou připraveni uchýlit se k nim, pokud jsou v rozporu s náboženským zásadám.

Но в этом же и их слабость. Ale ve stejné a jejich slabosti.

Тот факт, что ислам не допускает взимание процента по кредиту, известен сегодня чуть ли не каждому школьнику. Skutečnost, že islám nedovoluje vybírání úroků z úvěru, známý dnes téměř každý školák. Многие не знают при этом, что его запрещали в принципе все мировые религии, но практика как-то постепенно переломила теорию по мере отделения церкви от государства. Mnozí nevědí, ve stejné době, kdy bylo zakázáno v zásadě všechna světová náboženství, ale praxe postupně nějak rozbít teorii jako oddělení církve a státu.

Но исламское право – шариат – по-прежнему твердо стоит на своем, а потому исламские банки должны делать казалось бы невозможное – не давать кредитов или если и давать, то обходиться без взимания процента, по крайней мере явного. Ale islámské právo - šaría - je stále pevně na jeho vlastní, ale proto, že islámské banky potřebují udělat zdánlivě nemožné - ne dát úvěr, nebo pokud jsou poskytnuty, pak se bez úroku, alespoň jasné.

Гораздо менее известно, что исламские финансовые принципы не разрешают и частичного резервного обеспечения – на каждый ссуженный банком динар должен быть в резерве еще один. Mnohem méně známá je skutečnost, že islámské finanční zásady, a ne na částečné zálohovací software - pro každá banka půjčila dinár by se mělo uskutečnit v rezervě jeden. (Насколько строго это правило соблюдается, это другой вопрос – ведь 100-процентное резервирование очень осложняет банку жизнь и ограничивает возможность заработка.) (Pokud je toto pravidlo důsledně dodržována, je jiná věc - protože 100 procent redundance je velmi obtížné život, a banka omezuje možnost výdělku.)

Так или иначе, но есть четыре главных способа, какими исламские банки выходят из положения. Tak či onak, ale existují čtyři hlavní způsoby, jak Islámské banky jsou mimo pozici. Первый и, увы, самый распространенный – это так называемая «мурабаха» (почему «увы», скоро станет ясно). První a bohužel nejčastější - tzv. "Murabaha" (proč "Bohužel," bude brzy jasné). Этот термин происходит от корня, означающего «прибыль», и работает эта модель достаточно прямолинейно. Termín pochází z kořene znamenat "zisk", a funguje to, tento model je jednoduchý. Если банк «помогает» вам купить дом, то происходит это таким образом: вы выбираете жилище, узнаете, сколько оно стоит на рынке, и идете с этими данными в банк. Pokud banka "pomáhá" si na koupi domu, pak je to: vyberete domů, zjistit, kolik to stojí na trhu a jít s těmito údaji do banky. Тот же, убедившись в вашей платежеспособности, затем покупает дом сам, а затем перепродает его вам – с накруткой, маржой, в рассрочку на несколько лет. Stejné, ujistěte se, že vaše schopnost platit, a pak si koupí dům a pak se prodá vám jej - s fólií, okraje, ve splátkách v průběhu několika let. В результате вы будете каждый месяц делать взносы, как правило, не сильно отличающиеся от сумм, которые вы платили бы, если бы взяли ипотечный кредит в самом обычном банке. V důsledku toho budete přispívat každý měsíc, obvykle příliš neliší od částky, kterou byste zaplatit v případě, že si hypotéku v běžné bance. Что, конечно, возмущает многих – и мусульман и немусульман, которые говорят, что это все тот же процент, только замаскированный, причем не слишком плотно. Což, samozřejmě, hněvá mnoho - a ne-muslimy a muslimové, kteří říkají, že to je stejné procento, ale maskovaný, a ne příliš těsné.