Рубль – это многое объясняет! Rubl - to vysvětluje hodně!

Деньги – штука прочная, способная выдержать очень многое, сломать их очень трудно, но не невозможно. Peníze - solidní kus, který vydrží hodně, jsou velmi těžko prolomit, ale ne nemožné. Понятно, что когда они все-таки ломаются, то ломается прежде всего вера в них. Je jasné, že když dělají přestávku, přerušení především víry v nich. Потому что мы с вами уже установили: деньги не в бумажках и монетках, а у нас в головах. Protože jsme již prokázáno, že peníze nejsou v papírky a mince, a v našich hlavách. Именно вера обеспечивает прочность даже в условиях инфляции (и правительства иногда нещадно эксплуатируют эту веру). Poskytuje sílu víry i tváří v tvář inflaci (a někdy bezohledně využívají vláda tuto víru). Особый, редчайший случай в мировой истории – когда правительства веру эту, наоборот, сознательно разрушают. Zvláštní, vzácný případ v dějinách světa - kdy se vlády věří, že naopak záměrně zničeny. Но и это дается не так просто. Ale to není tak snadné dát.

В мае 1918 года Сергей Прокофьев выехал – с разрешения Луначарского – на Запад через Японию. V květnu 1918 odešel Prokofjev - se souhlasem Lunacharsky - na západ přes Japonsko. С собой он вез изрядную сумму рублей – старых царских ассигнаций, с портретами уже более года как свергнутого Николая II. S ním nesl slušné množství rublů - Starého královského assignations, s portréty více než rok jako sesazeného Mikuláše II.

Композитор две недели ехал от Москвы до Владивостока и на каждой крупной станции справлялся о курсе рубля. Skladatel po dobu dvou týdnů cestují z Moskvy do Vladivostoku, a na každém větším nádraží zeptal na kurzu rublu. Были какие-то странноватые колебания местного значения (время было путаное), но в целом рубль катился вниз последовательно. Tam byly některé podivné lokální výkyvy (čas to byl zmatený), ale celkově rubl spadl postupně. Тем не менее чудак Прокофьев отказывался верить в окончательное крушение родной валюты, ему было обидно отдать за бесценок все свои накопления, заработанные тяжким трудом (с невероятной скоростью научился писать партитуры!) и большим талантом. Přesto, výstřední Prokofjev odmítli věřit v konečné zhroucení domácí měně, to bylo škoda, aby k ničemu všech jejich úspor, vaše těžce vydělané (neuvěřitelnou rychlostí se naučil psát skóre!) A velký talent.

Ведь всю его сознательную жизнь рубль был очень даже крепкой валютой, имел золотую «начинку» (0,7742 грамма за рубль). Koneckonců, jeho celý dospělý život rublu byl velmi silná měna, zlato bylo "nádivka" (.7742 gramů na rublu). Но и ассигнации свободно обменивались и на золото и на любые другие достойные валюты (примерно по два рубля за доллар и по десять – за английский фунт). Ale papírové peníze volně vyměnil a zlato a jiné slušné sazeb (asi dva rublů za dolar a deset - pro britskou libru).

Разум его настолько не желал смириться с окончательностью падения курса, что Прокофьев все-таки отказался во Владивостоке поменять последние рубли на доллары. Jeho mysl je tak ochoten přijmout neodvolatelnost míra výskytu, který však odmítl Prokofjev ve Vladivostoku poslední změny rublů za dolary. Надеясь получить за них больше за рубежом, Прокофьев спрятал деньги под шляпу и таким образом протащил на борт японского судна. Doufat, aby co nejvíce pro ně v zahraničí, Prokofjev ukryl peníze do klobouku, a tak vytáhl na palubu japonské lodi.

По прибытии в Японию выяснилось, что рисковал он совершенно зря, напрасно дерзко обманывал таможенников – пока он плыл, курс рубля упал еще ниже! Po příjezdu v Japonsku ukázal, že on riskoval pro nic za nic, pro nic za nic směle lhal k celníky - tak dlouho, jak on plaval, rubl klesl ještě nižší! Гораздо ниже! Mnohem níže!

А, впрочем, в самом ли деле был Прокофьев таким уж чудаком? A opravdu, v tom opravdu tak Prokofjev výstřední? Он, между прочим, финансовых материй не чурался, довольно много играл на бирже (хоть и с переменным успехом). On byl, mimo jiné, jsou finanční záležitosti nejsou vyhnul, hodně hry na burze (i když s různou mírou úspěšnosti). А может быть, «чудаком» был как раз не он, а кто-то другой? Nebo možná "výstřední" byl prostě není on, ale někdo jiný? Прокофьеву трудно было предвидеть то, чего никакой здравомыслящий человек угадать не мог – что новая власть собирается свою национальную валюту вполне сознательно, и с упоением, уничтожить! Prokofjev bylo obtížné předpovědět, co každý rozumný člověk nemohl přijít na to - že nová vláda bude na národní měnu je zcela záměrně a s chutí, zničit!

Деньги падали и падали, теряли в цене, пока не превратились в цветные бумажки, годные разве что для разжигания печек или прикуривания (опять привет Сержу Гинзбургу, он же Люсьен Генсбур, родители которого как раз в тот момент тоже готовились покинуть Россию). Peníze spadl a klesl, ztráty v ceně, dokud se barva papíru, kromě toho, že vhodný pro podpal nebo kamen Booster (opět ahoj Serge Ginzburg, také známý jako Lucien Gainsbourg, jehož rodiče jsou právě ve chvíli, i se chystali opustit Rusko.)

Советская власть намеревалась обходиться совсем без денег. Sovětská vláda má dělat bez peněz. Потом придумали миф, что эта нелепая попытка (даже ненавидевший деньги Маркс, наверно, в гробу перевернулся!) была оправданна – военный коммунизм, дескать, был необходим в условиях гражданской войны и разрухи. Pak vymyslel mýtus, že tento směšný pokus (i Marx nenáviděl peníze, pravděpodobně obrátil v hrobě!) Byla oprávněná - válečného komunismu, říkají, bylo nutné v občanské válce a zpustošení.

В действительности же дело обстояло скорее наоборот: введение «коммунизма» предшествовало гражданской войне и значительно усугубило ее. Ve skutečnosti byla situace zcela naopak: zavedení "komunismu" předcházela občanské války a výrazně zhoršuje ho. За полгода своего полупребывания у власти Временное правительство и то успело понапечатать «керенок», а большевики за шесть месяцев так называемого «триумфального шествия советской власти» много чего успели сделать (и газеты, и книги, и статьи и листовки – всё печатали в больших количествах), но денег своих создавать явно не собирались. Do šesti měsíců od jeho poluprebyvaniya k moci Prozatímní vládu a pak podařilo ponapechatat "kerenok", a bolševici za šest měsíců tzv. "Triumfální pochod z sovětské moci," měl hodně co dělat (a noviny, knihy, články a letáky - všechny vytištěna ve velkém množství ), ale jejich peníze se zjevně chystá vytvořit. Потом Ленин опомнится, решит отложить окончательную расправу над гнусным предметом, без которого экономика явно не собиралась работать. Pak Lenin přišel k rozumu, rozhodl se odložit konečné masakr odporné věci, bez nichž by hospodářství je jasně nebude fungovat. Напишет: предполагался «некий непосредственный переход без торговли, шаг к социалистическому товарообмену. Píše: převzal "přímý přechod bez obchodu, krok k socialistické vyměnit. Оказалось: жизнь сорвала товарообмен и поставила на его место куплю-продажу». Ukázalo se, že život je narušen a výměna zboží dodáno do místa nákupu a prodeje. "

Но это будет признано только в октябре 1921-го, а в 1919-м все-таки нехотя взялись за выпуск денег новой власти. Ale bude uznána pouze v říjnu 1921 a v roce 1919, stále neochotně vzal peníze na vydání nové vlády. Но от самого ненавистного слова отказались, вместо него ввели какие-то нелепые «совзнаки», которые оформлялись с нарочитой небрежностью – что-то вроде расписок с печатью. Ale nejvíce nenáviděný slova odmítl, místo toho, představil některé směšné "sovětské" poznámky, které byly zdobené úmyslné nedbalosti - něco jako potvrzení o přijetí s razítkem. Потом нечто антиэстетическое, с расплывавшейся типографской краской, на оберточной по виду бумаге все-таки стали печатать, упорствуя в том, что это не деньги, а так, некая временная у. Pak se něco antiesteticheskoe, se šíří do tiskárny inkoustem na hnědém papíru na mysli stále tisknout, trvá na tom, že nejsou peníze, ale tak nějaký čas. е.: перебиться, мол, пару месяцев или годок, пока в этом зле окончательно не отпадет нужда. tj. přerušit, řekněme, několik měsíců nebo godok to zlé, dokud není konečný nebude potřeba.

«Совзнаки» соответственно и воспринимались населением – как эдакие «условные единицы», неизвестно что измерявшие своими непомерными номиналами. "Sovětská poznamenává:" příslušně, a veřejnost vnímá - jako svého druhu "podmíněných jednotek", není známo, že měří své přemrštěné nominální hodnotu.

Производство не восстанавливалось, а без отмененных торговцев-посредников не налаживалось снабжение, хотя наркомы и не спали ночи напролет, пытаясь хоть как-то обеспечить население минимумом необходимого. Výroba byla obnovena nebude, ale žádné zrušení obchodníci makléři nekomunikují nabídku, i když komisaři lidu, a nespala celou noc, snaží se nějakým způsobem poskytnout obyvatelstvo na nezbytné minimum.

Если провести исторические параллели, то в революционных и кризисных ситуациях грамотные властители действовали скорее противоположным образом. Pokud budeme čerpat historické paralely, a v revolučních krizových situacích gramotní vládci jednala rychle, v opačném směru. В IV веке, в тяжелую годину перестройки и структурных, практически рыночных реформ, римский император Диоклетиан ввел смертную казнь за отказ принимать официальные деньги в качестве средства платежа. Ve století IV, v těžkých letech strukturálního přizpůsobení, a téměř tržně orientovaných reforem, římský císař Dioklecián zavést trest smrti pro odmítnutí přijmout peníze jako oficiální platební prostředky. Также сурово поступали и революционные власти Франции в конце XVIII века. Také, tam byly tvrdé a revoluční vláda Francie na konci XVIII století.

Та еще, конечно, экономическая мера – но, по крайней мере, властители понимали, что с доверия к национальной валюте начинается надежда на стабилизацию экономики. To se samozřejmě ekonomická opatření - ale alespoň vládci věděli, že s důvěrou v měně začíná naději na stabilizaci ekonomiky. Всей общественной жизни вообще. Všechny společenský život obecně.

Советская же власть штамповала свои «знаки» не считая – денежную массу никто не учитывал – такое даже в голову никому не приходило! Sovětská vláda žaludek své "postavy" nepočítaje - peněžní zásoby nikdo nebral v úvahu - je to i myslel, nikdo nepřišel! Так что работала, конечно, классическая формула: когда слишком много «денег» гоняется за ограниченным количеством товаров, когда спрос одолевает предложение – это был рецепт быстрого роста инфляции. Tak to fungovalo, samozřejmě klasický vzorec: když příliš mnoho "peníze" honí omezený počet zboží, kde je poptávka překonává nabídku - to byl recept na rychlé inflace. Но все же гиперинфляция была предопределена прежде всего полным неверием населения в советскую «валюту» – еще бы! Přesto byla hyperinflace předem první kompletní nedostatek víry v Sovětském populace, "měna" - samozřejmě! Как можно поверить в деньги тех, кто сам в них нисколько не верит. Jak mohu věřit v peníze těch, kdo vlastní jim nevěřila. По Булгакову: разруха была прежде всего в головах. Podle Bulgakova: kolaps je především v hlavách. И от этого уже – в финансах и экономике. A to je - v oblasti financí a ekonomiky.

Еще одна интересная историческая параллель: Германия дважды в ХХ веке – после мировых войн – тоже переживала гиперинфляцию. Další zajímavá historická paralela: Německo dvakrát ve dvacátém století - po světových válek - také došlo k hyperinflaci. И там тоже была в те моменты утрачена вера в марку – и в государственную власть. A tam také byl v těch chvílích ztracené víře ve značku - a státní moc. В начале 20-х годов на бумажки с астрономическим количеством нулей уже мало кто обращал внимание, а главной валютой стало сливочное масло – благо оно распределялось в удобных, достаточно компактных пачках… Но затем – почти одновременно с НЭПом в России – Германия ввела новую марку, «прицепив» ее к доллару, причем как! V raných 20. letech na papíře s astronomickým počtem nul z mála lidí, věnována pozornost, a stal se hlavní měnou másla - výhoda je distribuován v pohodlných, kompaktní balení dost ... Ale pak - téměř současně s NEP v Rusku - Německo zavedlo novou značku, "přípojná vozidla" na dolaru, a jak! Ровнехонько по тому «золотому» курсу, который существовал до начала войны, так хорошо еще памятному населению. Rovnehonko na "zlato" směnného kurzu, který existoval před začátkem války tak dobře, lépe zapamatovatelné pro veřejnost. Было в сытые благополучные времена 4,2 марки за один «бакс» – вот и опять вернулись к тому же! To bylo dost v dobrých časech 4,2 známky za "babku" - tak vrátil do stejného!

Конечно, в ходе реформы была резко сокращена денежная масса, но германские властители оказались гениями психологии – немцы снова поверили в свою валюту! Samozřejmě, reforma výrazně snížila množství peněz v oběhu, ale němečtí vládci byli géniové psychologie - Němci opět věří ve vlastní měně!

Большевикам же пришлось прибегать к более сильнодействующим средствам и повторять ход царского реформатора Сергея Витте, введшего в конце предыдущего столетия параллельную, обеспеченную золотом валюту в качестве переходной меры перед введением полного золотого стандарта. Bolševici také musel uchýlit k více účinných prostředků opakovat průběh a královskou reformátora Sergei Witte, kdo představil na konci minulého století, a to souběžně, a zlaté měny jako přechodné opatření před zavedením plného zlatého standardu.

Чем еще обе эти истории – российская и германская – поучительны и удивительны, так это тем, что они обе как бы опровергают закон Гришема – в этих случаях «хорошие деньги» почему-то вытеснили «плохие». Více než oba tyto příběhy - rusky a německy - jsou poučné a překvapující, protože je fakt, že oba chtěli vyvrátit práva Grisham - v těchto případech "dobré peníze" z nějakého důvodu nahradit "špatné". А должно быть наоборот! A měla by být naopak!

Почему вдруг такое исключение из общего, казалось бы, правила? Proč se najednou tato výjimka z obecně, zdá vládnout?

А потому, что в данном случае «плохие» («совзнаки», да и полностью вышедшие из доверия «несолидные» веймарские марки) уже вообще деньгами в полном смысле слова считать было нельзя. Protože v tomto případě "špatné" ("Sovětské poznámkami", takže úplně mimo důvěry "nezodpovědné" Výmarské známky) je obecně peníze v plném slova smyslu nelze považovat. Все-таки во всех описанных Томасом Гришемом случаях даже и «плохие» пользовались кое-каким доверием населения. Přesto se ve všech případech popisuje Thomas Grisham, a dokonce i "špatné" využíván nějakou důvěru veřejnosti. Все-таки минимум респектабельности необходим, чтобы циркулировать в обществе! Přesto, alespoň serióznost potřeba do oběhu ve společnosti! А бессмысленные фантики этой роли играть никак не могут. A zbytečné obaly hrát tuto roli nemůže být. Они не «плохие» и не «хорошие» – они вообще уже «не-деньги»! Nejedná se o "špatné" nebo "dobré" - oni obecně mají "nepeněžní"!

И еще – такое, видимо, случается в послекризисные, голодные периоды, когда измотанное население сильно ностальгирует по прежней стабильности и жадно хватается за что угодно, что напоминает «доброе старое время». A přesto - zdá se, že dojde v po krizi a hladoví době, kdy vyčerpaná populace velmi nostalgií starého stabilitu a dychtivě chápe na cokoliv, co se podobá "staré dobré časy."

В России с этого начался НЭП. V Rusku, to začalo NEP. То есть понятно, что тружениками, винтиками и двигателями НЭПа были «недобитые мелкие буржуи», не успевшие утратить предпринимательских навыков и, как черти из-под лавки, вдруг снова появившиеся на свет при первой же возможности. Je jasné, že pracující lid, čepy a motory NEP byla "aspiruje maloměšťáků", který nedokázal přijít o podnikatelské dovednosti a jak ďáblové z obchodu, znovu se náhle vynořil na světlo co nejdříve. Но без нормально функционирующих денег все они так бы и остались под своими лавками. Ale bez dobře fungujícího peněz, které by měly zůstat pod svých vlastních obchodech.

И, кстати, семьдесят лет спустя в упрек Гайдару ставили, что он сначала отпустил цены, а потом только стал проводить приватизацию. A mimochodem, o sedmdesát let později, v potupě Gajdara dát, že se poprvé vydal ceny, a teprve potom začal věnovat privatizaci. Замечательно было бы сделать наоборот – всё, дескать, не так мучительно бы происходило. Bylo by skvělé udělat opak - všechno, co říkají, není tak bolestivé stát. Замечательно-то замечательно, но реально ли? Pozoruhodné je, že je to skvělé, ale opravdu ty? Чтобы запустить экономику, надо было сначала дать ей полноценную валюту, а сделать это со старыми советскими ценами, увы, было невозможно. Chcete-li spustit ekonomiky, bylo nejprve třeba dát jí plnohodnotnou měnu, a to se starými sovětskými ceny, bohužel, to bylo nemožné. Да и какой такой предприниматель захотел бы торговать заведомо себе в убыток – разве что бандиты, которым надо было хоть как-то отмывать свои неправедные «активы». A co by chtěl prodejce vědomě prodával se ztrátou - je, že bandité, kteří se nějak pere své nespravedlivých "aktiv."

И дело даже не только в убытках – просто заниматься частным предпринимательством, покупать, продавать, брать кредиты, составлять бизнес-планы, закладывать маржу, высчитывать проценты, руководствуясь при этом несгибаемыми ценами, которые когда-то, в другую эпоху, ковыряя в носу, взял с потолка чиновник Госплана, – дело абсолютно безнадежное. A to nejen ve ztrátě - jen proto, aby se zapojily do soukromého sektoru, koupit, prodat, půjčit, psát obchodní plány, hypotéky zisk, úroky, vedené nepružných cen, které kdysi, v jiné době, vybral jeho nos čerpány z oficiálních stropu Gosplan, - je naprosto beznadějné.

Знаменитая история, передававшаяся из уст в уста в 70-е годы, – об участнике войны, то ли Герое Советского Союза, то ли просто орденоносце, которого бросили на «укрепление торговли» директором магазина «Овощи-фрукты» в центре Москвы. Slavný příběh, předávají ústně do 70 let - o straně války, nebo hrdina Sovětského svazu, nebo jednoduše ordenonostse, jenž byl uvržen do "posílení obchodu" sklad "Zelenina, ovoce" v centru Moskvy. Магазин тот все как-то не мог выполнить план, и к тому же уровень жалоб и на грубость продавцов и на отвратительное качество товара почему-то превосходил средние показатели. Uložit, aby nějak nemohl splnit plán, a to na stejné úrovni stížností a hrubý prodejců a na ohavnou kvalitu výrobku překročen průměr z nějakého důvodu.

Герой войны ничего не смыслил в советской торговле, зато был наделен здравым смыслом. Hrdina z války nechápal nic v sovětském obchodu, ale byl obdařen zdravým rozumem. Он обнаружил, что в так называемой «пересортице» и продукции второго сорта, которой в основном торговал магазин, встречалось тем не менее достаточно много не разворованных почему-то на базе яблок, апельсинов, помидоров и огурцов приличного качества. On objevil, že tzv. "nerovnost" a třídy II, které jsou obchodovány především obchod se setkal ještě dost důvod, proč drancoval na základě jablka, pomeranče, rajčata a okurky slušné kvality. И вот он посадил просиживавших без особого дела двух молоденьких практикантш из училища на разборку товара. A tak seděl osázené bez zvláštní případ dvou mladých praktikantsh ze školy na rozebrání zboží. Приличные экземпляры шли в продажу как «первый сорт» (по соответствующей цене), категория «так-сяк» возвращалась во «второй», а гниль выбрасывалась и списывалась. Slušné kopie šla na prodej jako "první třídy" (na přijatelnou cenu), kategorie "tak syak" návrat "druhé", a plísně vyhodit a odepsán.

Не прошло и нескольких недель, как магазин начал выполнять план. Za pár týdnů, obchod začal plnit plán. Потом по городу поползли слухи о замечательном, удивительном магазине, и люди стали приезжать туда издалека. Pak městské zvěsti o nádherné, nádherné zboží a lidé začali vracet z dálky. И даже продавцы почему-то стали меньше грубить. A ještě méně prodejci mají důvod být nezdvořilý.

Ну и что из этого следовало? Takže to, co by měla? Большая премия для умницы-директора? Hlavní cena pro chytré ředitele? Нет, его арестовали и собирались судить и посадить в тюрьму. Ne, byl zatčen a bude se snažit a do vězení. Потому что он нарушил закон, присвоил себе функции Госплана и Минфина. Vzhledem k tomu, že porušil zákon, převzal funkci Státní plánovací komise a ministerstva financí.

Только геройские награды спасли директора от лагеря. Pouze hrdinské ocenění zachránil z tábora ředitele. Но работать в торговле ему навсегда запретили, и, говорят, вскоре он умер от инфаркта, не перенеся позора. Ale jeho práce v obchodě zakázány navždy, a říkají, on brzy zemřel na infarkt, nemůže nést hanbu. А магазин вернулся в свое прежнее, нормальное состояние – пустых грязных залов и полупустых полок. Obchod se vrátil do původního, normálního stavu - vyprázdněte špinavé haly a napůl prázdné regály.

И неважно, что директор ничего, ни копейки, не брал себе, что все были счастливы – и покупатели и продавцы – и что государство было в финансовом выигрыше. Nezáleží na tom, že režisér dělal, desetník, neberte si, že všichni byli spokojeni - a kupující a prodávající - a že stát byl finanční zisk. Все равно он заслуживал жестокого наказания, потому что замахнулся на святое! V každém případě si zaslouží krutý trest, protože houpal ve Vatikánu! Он позволил себе в рамках одного, отдельно взятого магазина сделать советский рубль отчасти настоящими деньгами. Nechal se k jedné, jednotlivé prodejny dělat sovětský rubl částečně s opravdovými penězi. Даже слегка конвертируемыми – по крайней мере, во фрукты и овощи. I malý kabriolet - alespoň v ovoci a zelenině.

Не знаю, насколько подлинно и точно пересказывали эту историю, но понятно, о чем она говорит: для того чтобы деньги были деньгами, им надо, как минимум, позволить выполнять функцию ценообразования – выравнивать спрос и предложение. Nevím, jak věrně a přesně převyprávěl příběh, ale je jasné, co říká na peníze, peníze byly, měly by alespoň umožňují vykonávat funkci cen - sladit nabídku a poptávku. И тогда они способны творить чудеса. A pak dokáže divy.

Или вот еще пример – несколько иного свойства. Nebo tady je další příklad - a několik dalších vlastností. Однажды я с коллегами путешествовал по Японии по приглашению одной уважаемой местной газеты. Jednou jsem cestoval s kolegy v Japonsku na pozvání respektovaného místních novinách. И вот, помимо множества других чудес, решили хозяева показать нам образец народного капитализма и привезли в одно рыболовецкое хозяйство на берегу моря, не очень далеко от Нагасаки. A tady, mezi mnoho jiných zázraků, jejichž majitelé se rozhodli ukázat nám vzorek kapitalismu lidí a přinesl v jednom odvětví rybolovu na pláži, nedaleko od Nagasaki. Хозяйство было чем-то вроде кооператива, объединявшего несколько сотен местных рыбацких семейств. Na farmě bylo něco družstva, sdružující stovky místních rybářských rodin. Соединение сил позволяло им скидываться, когда это было необходимо, брать сообща кредиты и так далее. Připojení síly jim umožnilo vsadit, když to bylo nutné, aby se v obecních úvěrů a tak dále. Все вообще работало там замечательно и слаженно, как часы. Všechno fungovalo tam hezky a hladce, jako po másle. Но особенно меня поразил маленький научно-исследовательский институт (или лаборатория) при этом кооперативе. Ale hlavně jsem byl zasažen malým výzkumný ústav (nebo laboratorní) s co-op. Несколько трудившихся там инженеров и молодых ученых корпели над способами повышения эффективности труда рыбаков, внедряли всякие мелкие и крупные инновации. Několik inženýři, kteří zde pracovali, a mladí vědci studovali po způsobech, jak zlepšit výkonnost rybářů a představila celou řadu menších a větších inovací. Особенно они гордились разработкой одной небольшой группы (три человека, кажется), которая придумала, что делать с рыбными отходами и прежде всего костями. Oni jsou obzvláště hrdí na vytvoření malé skupiny (tři muži, se zdá), který figuroval na to, co dělat s odpady z ryb a především kostí. Какой-то они изобрели очень экономичный способ, как перерабатывать эти пропадавшие ранее отходы в замечательные витамины и пищевые добавки, за которые фармацевтические компании были готовы платить приличные деньги. Někteří vynalezl velmi hospodárný způsob recyklace těchto odpadů před mizí do nádherné vitamínů a doplňků stravy, pro které farmaceutické firmy byli ochotni zaplatit slušné peníze. Уже через год все расходы были окуплены, кредиты погашены, и кооператив получил источник регулярных дополнительных доходов. O rok později, všechny poplatky jsou okupleny, půjčky splaceny, a co-op obdržela pravidelný zdroj dalších příjmů. «Какую же премию дали вы таким замечательным изобретателям?» – спросил я. "Co je to za cenu vám tak velký vynálezce?" - Zeptal jsem se. Руководители очень удивились. Vůdcové byli velmi překvapeni. «Какую еще премию? "Jaké další ceny? За что же они у нас зарплату получают!» Za to, co obdrželi plat! "

А все это происходило в то время, когда в СССР вдруг задумались о важности «материального стимулирования». A to vše se stalo v době, kdy Sovětský svaz najednou začal přemýšlet o významu "materiálních stimulů." Когда гремел фильм «Премия» и так далее. Když hrom film "cena" a tak dále. И нам это было совсем непонятно: как это так, даже в Совке дали бы пару месячных окладов за такое замечательное дело, а здесь-то, в меркантильном мире капитализма? A byli jsme zcela jasné: jak to je, že ani v Scoop dát pár měsíců platu za takovou nádhernou věc, ale tady, že v žoldák světě kapitalismu? Что-то концы с концами не сходятся. Něco vyjít s penězi nemají sblíží.

Потом я обсуждал эту проблему с японскими экономистами и вот каков примерно был их комментарий. Pak jsem se zmínil tento problém s japonskými ekonomů a tady o tom, co byl jejich komentář. Конечно, особенности национального менталитета играют большую роль. Samozřejmě, že zvláštnosti národní mentality hraje velkou roli. Можно даже предположить, что социализм больше подходит японцам с их педантичностью, дисциплинированностью и терпеливостью, чем русским. Dokonce lze předpokládat, že socialismus je vhodnější pro Japonce s jejich propracovaného, ​​disciplínu a trpělivost, než ruský. Но не в этом дело, потому что никакого социализма в Японии все-таки нет. Ale ne v tomto případě, protože žádný socialismus v Japonsku ne. А вот что есть, так это довольно высокая безработица, при которой иметь постоянный приличный заработок – уже само по себе счастливый жребий, и никакого дополнительного стимулирования не требуется. A to je to, co to je, tak je to docela vysoká míra nezaměstnanosti, při které trvale slušný příjem - je potřeba v sobě hodně šťastný, a žádný další podnět. Мало того, частью общества премии воспринимаются как нечто подобное чаевым, к которым традиционно существует несколько презрительное отношение. Kromě toho jsou součástí výrobního ocenění považován za něco jako špičku, která je tradičně větší opovržení. (И если вдуматься – действительно, разве чаевые не та же премия по своей сути?) (A pokud se nad tím zamyslíte - ve skutečnosti, ne tip stejnou cenu ve své podstatě?)

Далее – сотрудники такого института по условиям своего контракта обязаны находить экономически выгодные инновации, и если они в этом не преуспевают, то – действительно – за что же им зарплату платить и при чем тут премии? Další - zaměstnanci instituce v rámci podmínek svého smluvního závazku nalézt nákladově efektivní inovace, a pokud neuspějí, pak - opravdu - proč by měli platit mzdu a co cena?

Ну и, наконец, последнее, но очень важное обстоятельство: японцы чрезвычайно, до трепетности, уважают свою валюту – иену. A nakonec poslední, ale velmi důležitý fakt: Japonci jsou velmi něžně až respektovat svoji měnu - jenu. Вера в нее почти абсолютна. Víra v něj je téměř absolutní. А долго ли бы она, эта вера, продержалась, если бы иена была валютой слабой, неконвертируемой, неполноценной по отношению к другим, к тому же доллару – деньгам победителей и оккупантов? A jak dlouho mu to nepodařilo, tato víra již rozhodl, pokud jen byla slabá měna, kabriolet, horší než ostatní, se stejným dolaru - peníze vítězové a okupanti? И если бы на иену не всё и не всегда можно было купить? A pokud jen není všechno, a ne vždy je možné koupit? Японцы народ стоический, подождали бы, потерпели. Japonští lidé jsou stoický, počkejte, utrpěl. Некоторое время. Nějaký čas. Не очень долго. Ne na dlouho. А потом началось бы, пожалуй, весеннее, осеннее или зимнее «наступление трудящихся» (помните этот любимый советскими пропагандистами термин?). A pak začne, snad, jaro, podzim nebo zima, "útok pracujícího lidu" (pamatovat milovaný sovětskými propagandisty termínu?). И стали бы тогда японцы требовать себе всяких поблажек и, действительно, премий, например. A pak by Japonci požadovat pro své dobro, a opravdu, pojistné, například. Но и премии вряд ли бы помогли. Ale ocenění by to pomohlo. С уважением можно относиться только к настоящим деньгам, ведь они мера твоего труда и социального статуса! S pozdravem může vztahovat pouze na tyto peníze, protože oni jsou měřítkem vaší práce a sociální status!

Но вернемся к НЭПу. Ale zpět k NEP. В 1922 году Ленин решил, что особенности русского национального характера тоже требуют существования уважаемой, крепкой валюты. V roce 1922 Lenin rozhodla, že zvláštnosti ruské národní povahy, také vyžadují existenci respektovaného a silnou měnou. По крайней мере, до тех пор, пока большевики не укрепят свою власть. Alespoň tak dlouho, jak bolševiky neměl posilovat svou moc. Ему с трудом удалось уговорить своих товарищей по партии – им было до боли обидно согласиться на восстановление этого уже почти уничтоженного, презренного буржуазного института, этой гнусной сути капитализма, проклятой Марксом (помните: «мать всех извращений, разрушитель всех социальных отношений»). Sotva se podařilo přesvědčit své soudruhy ve straně - to bylo bolestně smutné přijmout navrácení téměř zničena, opovrhoval buržoazní instituci odporné povahy kapitalismu, Marx proklel (vzpomeňte si na "matku všech zvráceností, ničitel všech společenských vztahů").

Я уверен: если бы Ленин товарищей не уговорил, то советской власти очень скоро пришел бы конец. Jsem přesvědčen, že kdyby Lenin nebyl přesvědčil své kamarády, sovětská vláda brzy přišel do konce. Парадокс: конвертируемая валюта как спаситель коммунистической власти! Paradoxně, směnitelné měně jako zachránce komunistického režimu!

Вернуться к названию «рубль» – это было, конечно, уже чересчур. Zpět na titul "rubl" - to bylo určitě moc. Поэтому долго и мучительно искали замену: предлагали старинную гривну, целковый, еще какие-то нелепые слова, но потом, наконец, остановились на червонце. Tak dlouhá a bolestivá hledání výměnu: starobylé nabídka hřivny, rublu, a to i některé hloupé slovo, ale pak se nakonec usadil na dukátů. Тоже вроде бы старорежимное слово – им обозначалась золотая монета номиналом в 10 рублей, придуманная министром финансов, а затем премьером, Сергеем Юльевичем Витте, как переходная мера к конвертируемости. Také jako starého režimu by slovo - to bylo určeno zlatou minci 10 rublů, vynalezený ministra financí a později předseda vlády Sergej Witte Yul'evich jako přechodné opatření ke směnitelnosti. (Так называемый «новый империал»; чеканился также и «полуимпериал» достоинством в пять рублей золотом.) Так или иначе, но само это слово – червонец – ассоциировалось с самой эффективной денежной реформой в истории России. (Tzv. "nová imperiální", a udeřil a "poluimperial" v hodnotě pěti rublů ve zlatě.) Jedním způsobem nebo jiným, ale slovo samotné - zlatou minci - byla spojena s nejúčinnější měnové reformě v historii Ruska.

Тогда, в конце XIX века, Витте жестко привязал рубль к золоту, дал Государственному банку право печатать обеспеченные золотом банкноты (см. главу «Страсти по золоту»).

Червонец, соответственно, и был поначалу золотой монетой, но вскоре, на этот раз в полном соответствии с законом Гришема, был сменен бумажными ассигнациями. Неважно: они воспринимались как полномочные представители золота и пользовались полнейшим доверием и населения внутри страны, и за рубежом. И даже когда позднее тихой сапой вернулся в страну рубль, уже обеспеченный лишь «всем достоянием Союза ССР», он долго еще нес на себе отсвет того, червонного золота, помогавшего вершить круговорот товарного обмена почти до самой войны. И даже в 60-е приходилось слышать мечтательные воспоминания старушек: «Эх, вот до войны была селедка так селедка… а ветчина, а хлеб, а конфеты!..» Как водится, старушки все преувеличивали, конечно, и даже подзабыли, что перед самой войной уже начались кое-где и перебои со снабжением – рубль уже не имел былой силы. Да и денег многим не хватало даже на товары первой необходимости. Один мой знакомый старшего поколения рассказывал, что в его малообеспеченной, интеллигентской семье до войны в Москве все спали без постельного белья – оно было непозволительной роскошью.

Интересно, что Сталин полностью и окончательно свернул НЭП именно в самом начале 30-х годов (отправив нэпманов на этот раз не назад под лавки, а в места более отдаленные). Случайно ли совпадение со временем Великой депрессии? Думаю, что нет.

То есть, без сомнения, ликвидация всякого частного предпринимательства и отказ от конвертируемости национальной валюты наверняка и так входили в планы Сталина (в отличие от Бухарина и «правой оппозиции»). Но разор, учиненный Великой депрессией на Западе и особенно в наиболее близкой из западных стран – Германии, вероятно, ускорил события. Появился дополнительный аргумент в пользу более полного и быстрого отгораживания от внешнего мира.

Справедливости ради надо отметить: на фоне очередей на биржах труда, картин закрывающихся заводов и разорявшихся банков, с рыдающими мелкими вкладчиками у захлопнутых окошек, советская стабильность производила выигрышное впечатление. Недаром многие посещавшие тогда Советский Союз представители левой интеллигенции возвращались назад с восторженными рассказами. (Надо думать, им еще и умело показывали то, что надо, и не показывали того, про что им знать было не обязательно.)

Правда, тогда же, в 30-е, выяснилось, что без побудительной силы нормально функционирующих денег экономика не особенно торопится развиваться. Чем побудить бестолковых человеков трудиться во имя светлого будущего не разгибая спины? Лозунги, вера в «отложенное», будущее счастье отчасти помогали, равно как и западные специалисты, которых во времена спада и Великой депрессии можно было заманить в СССР за небольшие деньги. В условиях кризиса перепроизводства и недопотребления тот же Запад с радостью продавал – и недорого – любое необходимое для индустриализации оборудование (без немецких и английских станков уж точно ничего не вышло бы). Продолжалось и выкачивание ресурсов из деревни.

Но всего этого было недостаточно. И рецепт был найден: дармовой труд миллионов заключенных. Одним ударом решались сразу две задачи – и массовые репрессии, укреплявшие режим, и быстрое экономическое развитие при минимальных затратах. Труд зеков, конечно, был малоэффективным, как и всякий рабский труд, но количество переходит в качество – за счет исключительно массового характера этого дешевого труда удавалось и реки поворачивать вспять, и огромные заводы запускать, и лес валить в необходимом объеме. Система, созданная в деревне, тоже приближалась к рабской или, по крайней мере, крепостнической – крестьяне не могли выбирать себе места жительства и работы, были прикреплены, как к помещикам, к колхозам и вынуждены были трудиться почти даром – за минимум, необходимый для простого восстановления жизненных сил. Вся прибавочная стоимость (если следовать формуле Маркса) присваивалась государством.

Но так не могло продолжаться вечно, и после смерти Сталина в системе начались сбои. Новые вожди не понимали, что есть только два способа заставить людей и общество напряженно работать – либо кнут, либо пряник. Попытка же создать гибрид из двух этих инструментов не могла закончиться ничем хорошим. Начался период отмирания социалистической системы (некоторые западные специалисты настаивают, впрочем, что это название не отражает сути существовавшего в СССР общественного устройства). Если использовать терминологию, предложенную для таких систем Марксом и Энгельсом, это был скорее некий «азиатский способ производства» – короче говоря, форма госфеодализма.

Так или иначе, но на радость нумизматам и монетаристам, всем исследователям феномена денег, явился миру советский застойный, «деревянный», абсолютно неконвертируемый рубль.